21 Апрѣля. Теперь 9 часовъ утра. Глаза безсмысленно блуждаютъ въ комнатной пустотѣ. Руки и ноги какъ будто онѣмѣли. Я никогда до пьяна не напивалась, но представляю себѣ самочувствіе до безумія опьянѣвшаго неопытнаго "пиваку", просыпающагося послѣ отрезвленія. Такъ и я себя теперь чувствую. Какъ будто сонъ, тяжелый, до боли мучительный сонъ корчилъ меня въ своихъ объятіяхъ. Но все же... это былъ прекрасный, золотой сонъ. Вчера я была царицей! Да, Корниловъ правду говорилъ: я была царицей, онъ -- царемъ. Медикъ глазъ не спускалъ съ моихъ полныхъ розовыхъ щекъ, юристъ любовался моими ангельскими, но вмѣстѣ съ тѣмъ плутоватыми глазами, какъ онъ говорилъ Корнилову. Политехникъ убѣждалъ Волинскаго, что я -- очень сложный механизмъ, которымъ онъ не прочь бы позаняться; художникъ видѣлъ во мнѣ прекрасный оригиналъ.... Всякій находилъ во мнѣ свой идеалъ. Почти всѣ искали моего взора, моей улыбки, пожатія моей руки, а я на всѣхъ смотрѣла свысока. Мы съ Корниловымъ проходили по залу. На него смотрѣли, какъ животныя, а ко мнѣ ласкались, какъ собаки. Я была царицей! Это правда. Прекрасна жизнь -- хороша она! А потомъ, послѣ бала -- сколько сладкихъ, упоительно сладкихъ минутъ! Мы сѣли съ Корниловымъ на извощика. Лошадь мчалась быстро, быстро, какъ стрѣла, какъ молнія. Она фыркала, отдувалась, пѣнилась, а Корниловъ только переводилъ дыханіе. Онъ обнималъ и прижималъ меня тѣсно -- тѣсно. Нѣтъ словъ для выраженія той великой радости, которую я переживала въ тѣ минуты. Вотъ и дура я: думала когда-то, что мужчины гадки... Могла-бы даже самая лучшая изъ нашихъ кислятинъ такъ крѣпко сжать меня и доставить такъ много удовольствія? Мы пріѣхали домой. Какой онъ сильный Корниловъ! Вотъ это человѣкъ, вотъ это жизнь! Онъ обнималъ меня, цѣловалъ въ носъ, въ губы, въ глаза, горячо -- горячо цѣловалъ. Никогда я такихъ сладкихъ минутъ не переживала. Каждое прикосновеніе его горячихъ губъ пріятной струей живого источника расходилось по всѣмъ жиламъ, распространяя въ нихъ что-то сильное, горячее. Мнѣ было хорошо. Я чувствовала, что живу. Корниловъ подымалъ меня на своихъ упругихъ мускулахъ, но мнѣ казалось, что это ангелы подымаютъ меня и уносятъ въ то блаженное царство, гдѣ люди живутъ настоящимъ и наслаждаются широко -- широко. Я положила голову на его плечо, и мнѣ было такъ сладостно, такъ пріятно. Но... свѣтъ ужъ такъ, какъ видно, устроенъ, чтобы все хорошее продолжалось не долго. Корниловъ ушелъ, а я теперь чувствую себя такъ, какъ будто пришла изъ какого-то слишкомъ веселаго пира или вернулась съ какой-то слишкомъ горячей битвы. Почему онъ такъ скоро ушелъ? Почему онъ не оставался еще? Почему? Я вынуждена прервать свои мысли, ибо голова сильно разболѣлась. Надо пойти прилечь немного.

* * *

24 Апрѣля. За послѣдніе нѣсколько дней я себя чувствую такъ-же, какъ чувствовала себя послѣ ухода Корнилова. Сегодня одинъ господинъ читалъ у насъ въ школѣ рефератъ объ этикѣ. Скучно было, и я осталась слушать. Слушала, конечно, очень разсѣянно, но многое припоминаю. Онъ говорилъ о какомъ-то "высокомъ" идеализмѣ. Бороться -- суровый долгъ. Эмпирическія нужды должны урѣзываться и совершенно подчиняться духовнымъ и т. д. Самъ референтъ отрицательно относился къ такому виду идеализма, заявлялъ себя сторонникомъ "соціальнаго" идеализма, но "высокій" идеализмъ, говорилъ онъ, насчитываетъ много послѣдователей и имѣетъ больше положительныхъ чертъ, чѣмъ сантиментальный, широкій и др. Я слушала его и думала: неужели, въ самомъ дѣлѣ, имѣются такіе люди, которые совершенно отказываются отъ удовольствій, наслажденій, пріятныхъ ощущеній и обрекаютъ себя на борьбу за какіе-то идеалы? Нѣтъ. Такихъ нѣтъ и не можетъ быть. Вѣдь и я когда-то идеалисткой была, вѣдь и я болтала много о пролетаріатѣ, котораго и до сихъ поръ не знаю, увлекалась соціализмомъ, о которомъ и теперь понятія не имѣю, бредила свободой, равенствомъ и братствомъ,-- но я не предавалась этому всецѣло, а всегда имѣла въ виду и свои личныя цѣли. Къ тому же, нора увлеченій должна-же когда нибудь миновать. И она минула, эта гадкая пора! Теперь я прямо смотрю въ глаза жизни. Въ ней есть много пріятнаго, красиваго, сладкаго, и мы должны все это брать. Въ этомъ, по моему и только въ этомъ -- весь смыслъ бытія. Мнѣ говорятъ мои "кислятины", что все это грязно, дается несправедливыми средствами -- исполать! Пусть грязно, не корректно, не честно,-- вѣдь все это въ сущности пустыя слова. Я хочу жить,-- значитъ, я хочу удовольствій, веселій и сильныхъ чувствъ. Люди страдаютъ, люди гибнутъ, но что я имъ дамъ? Чѣмъ я имъ помогу? Ничѣмъ. Себя погублю, а имъ не пособлю,-- какой-же въ этомъ смыслъ? Жизнь коротка, ею надо воспользоваться. Непремѣнно воспользоваться этимъ временемъ, пока оно не ушло!

* * *

26 Апрѣля. Сегодня пришелъ Корниловъ, который все время не являлся. Онъ такой-же, какъ и раньше.. Не говоритъ много, только вперится карыми глазами, такъ взглядомъ и пройметъ насквозь. Онъ непремѣнно хотѣлъ, чтобъ я сѣла къ нему на колѣни, но я ни за что не соглашалась,-- пусть знаетъ, какъ не являться столько времени. Онъ сталъ гнаться за мной, желая схватить, а я удирала изъ одного угла въ другой и не давалась. Нѣсколько разъ я притворялась утомленной и давала ему хватать себя, но какъ только онъ это дѣлалъ, я сейчасъ-же высвобождалась изъ его рукъ. Такъ продолжаюсь около получаса. Вдругъ Корниловъ сдѣлался такимъ страннымъ, какимъ я его, кажется, никогда не видала. Глаза налились кровью, лицо покраснѣло, хитрая улыбка сошла и замѣнилась грознымъ, суровымъ выраженіемъ лица. Онъ стиснулъ зубы и гнался за мной какъ бѣшенный. Наконецъ, схвативъ меня, онъ такъ крѣпко прижалъ къ себѣ, что я крикнула отъ боли. Я сердилась на него, но въ душѣ я чувствовала себя очень хорошо. Потомъ мы пошли гулять и гуляли очень долго въ паркѣ. Уходя, Корниловъ крѣпко пожалъ мою руку и поцѣловалъ. Мы условились завтра встрѣтиться въ паркѣ.

* * *

28 Апрѣля. Вчера вечеромъ мы встрѣтились съ Корниловымъ въ условленномъ мѣстѣ. Онъ былъ необыкновенно милъ. Ему замѣчательно къ лицу штатское платье. Мы усѣлись на скамьѣ въ одной изъ темныхъ аллей. Онъ завелъ разговоръ о жизни, о нашемъ къ ней отношеніи, о людяхъ вообще. Какъ онъ красивъ, когда начинаетъ горячиться! Онъ такъ-же думаетъ, какъ и я. Женщины, говоритъ онъ, это самое благое въ жизни. Намъ природа удѣлила нѣкоторыя особенности, благодаря которымъ мы можемъ шире и глубже наслаждаться жизнью. Молодость, говоритъ онъ, проходитъ быстро, и если не теперь, то когда-же?.. Когда онъ пересталъ говорить, то взоръ его притупился и лицо потеряло свою живость. Онъ сдѣлался менѣе интереснымъ. Чтобы снова возбудить споръ, чтобы снова любоваться красотой и свѣжестью его лица, я показывала видъ, что не согласна съ нимъ. Я говорила, что есть еще идеи, за которыя мы должны бороться, которымъ мы должны бытѣ вѣрны и т. д. "О, идеи, почти воскликнулъ онъ, довольно кормить себя идеями! Мое существо требуетъ иной нищи. Идеи! Идеалы! За всѣхъ ихъ вмѣстѣ взятыхъ я и мизинца вашего не отдамъ". При этомъ онъ быстро и сильно обнялъ меня и горячо поцѣловалъ въ губы. "Что намъ въ идеалахъ, продолжалъ онъ потомъ, если ихъ плодами будутъ пользоваться дѣти, внуки или правнуки. Я хочу теперь, теперь наслаждаться жизнью". При этомъ онъ сталъ такъ сильно прижимать меня къ себѣ, что я чуть не вскрикнула, но удержалась. Я его тоже обнимала, тоже сильно прижимала къ себѣ, и это было пріятно, хорошо... Передъ уходомъ онъ снова пожалъ мою руку и просилъ на сегодня снова придти въ эту аллею. Пожимая въ послѣдній разъ мою руку, онъ сказалъ: "да, моя милая, жизнь -- злодѣйка и богатая злодѣйка. Надо отбирать у нея все, все намъ пріятное. И чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше"... Я поняла его и уже давно объ этомъ подумываю. Но чтобы... чтобы... (стыдно передать это чувство) я съ нимъ не соглашалась. Но онъ, кажется, понялъ, что я точно такъ-же, какъ и онъ, смотрю на жизнь.

* * *

1 Мая. Сегодня Корниловъ пришелъ со своимъ товарищемъ Кругловымъ. Мы снова забрались въ ту темную аллею. Я сѣла рядомъ съ Кругловымъ, а Корниловъ помѣстился у моихъ ногъ. Снова зашла рѣчь о жизни и людяхъ. Кругловъ во время разговора придвигался ко мнѣ все ближе и давалъ мнѣ чувствовать прикосновенія его тѣла. Корниловъ положилъ голову ко мнѣ на колѣни и мечталъ. Я посматривала на его лицо, и оно имѣло страдальческій видъ. Онъ въ теченіе почти всего вечера молчалъ, а говорилъ, большей частью, Кругловъ, который оказался замѣчательно краснорѣчивымъ. Настоящій Демосѳенъ! Есть, говорилъ онъ, такіе господа, которые различаютъ людей по ихъ отношенію къ тому или другому идеалу. Но это чепуха. Но его мнѣнію, все человѣчество дѣлится на людей и людишекъ. И тѣ, и другіе имѣютъ одного только Бога, которому они молятся, который ими руководитъ. Это инстинктъ. И тѣ, и другіе исповѣдуютъ одну только религію--выполненіе всѣхъ тѣхъ требованій, которыя предъявляетъ инстинктъ. Но разница вотъ въ чемъ. Одни -- люди, смѣлыя натуры, не скрываются, говорятъ и дѣлаютъ это прямо, а другіе людишки, жалкіе трусы, прячутся за спины всевозможныхъ идеаловъ. И тѣ, и другіе топчутъ, разрываютъ, уничтожаютъ все, что стоитъ на пути къ удовлетворенію инстинкта, но мы, говорилъ онъ, дѣлаема, это прямо, никого не стыдясь, а они прячутся отъ глазъ толпы и дѣлаютъ тоже въ глухомъ и постыдномъ уединеніи. Они, продолжалъ онъ, корчатъ изъ себя "невинныхъ душекъ" и бредятъ разными мелкими философіями. Настоящая-же философія у насъ. Я, почти воскликнулъ онъ, Корниловъ, весь нашъ кружокъ,-- мы ницшеанцы! Ницше говоритъ, что прелюбодѣй -- не тотъ, кто удовлетворяетъ требованія своего инстинкта, а тотъ, кто, желая этого все-таки не удовлетворяетъ его. И это вѣрно. "Я хочу" -- вотъ мой лозунгъ, и пусть все гибнетъ въ жертву ему. Сильный, могучій потокъ лился изъ устъ Круглова. Я чувствовала въ душѣ мощныя струи того ясного, красиваго источника, который называется жизненной правдой. Вѣдь обо всемъ этомъ и я уже не разъ думала, вѣдь и мнѣ скучно стало съ этими людишками, которые кичатся съ ихъ никому не нужными и никакого удовольствія не доставляющими идеалами. Вѣдь и мнѣ душно стало въ рамкахъ этихъ идей, и я сломала ихъ. Я сломала ихъ и вышла на волю... Корниловъ почти ни одного слова не произнесъ. Онъ только лежалъ и смотрѣлъ на небо. Я слышала его частые вздохи и глухіе стоны. Онъ страдаетъ, ибо не можетъ удовлетворить своего инстинкта. Я вижу, что онъ любитъ меня, но не хочетъ говорить, боясь, что я ему откажу. Но и я, вѣдь, его люблю. Боже мой! Его румяныя, свѣжія щеки, его сильная, толстая рука, какъ клещи обхватывающая тѣло,-- развѣ можно не любить его?! Я каюсь, что вчера показывала ему видъ, будто я съ нимъ не. согласна. Но вѣдь онъ-же долженъ былъ чувствовать, долженъ былъ понять. Когда я сказала Круглову, что я вполнѣ раздѣляю его взглядъ на жизнь, Корниловъ немного оживился; но блеснувшій въ его глазахъ маленькій огонекъ скоро потухъ. Около часу ночи они меня проводили домой. Кругловъ далъ мнѣ для чтенія книгу Ницше "Такъ говорилъ Заратустра". "Ѳто, сказалъ онъ, наше евангеліе". А Корниловъ только пожалъ сильно мою руку и ничего не говорилъ. На мой вопросъ, когда его ждать завтра, онъ со вздохомъ отвѣтилъ:, не знаю". Я просила его придти. Когда они уходили и я оставалась еще немного у воротъ, я слышала, что кто-то щелкнулъ пальцами, а другой какой то расхохотался. Мнѣ сначала казалось, что это дѣло Круглова и Корнилова: но оно не можетъ быть. Вѣдь онъ, бѣдненькій, такъ страдаетъ. Надо ему все открыть, положительно все,-- пусть не мучается.

Теперь иду читать Ницше. Авось и я сдѣлаюсь ницшеанкой.