Полковник несколько раз подчеркнул, что Погудин успел передать очень ценные сведения, которые полезны даже штабу фронта. Но ни о какой разведке боем в направлении за́мка речи быть не может.
— По замыслам командования мы не имеем права обнаруживать свои силы перед нашим крупным наступлением, — закончил он.
— Так что ж? Выходит, ничего и предпринять нельзя? — огорченно спросил Никонов. Его невысокая фигура согнулась. Полное румяное лицо помрачнело. Он словно сразу постарел, когда понял, что теперь уже Погудин может не вернуться.
Соня закончила разговоры по телефону и доложила полковнику: начальник штаба сейчас придет. Потом посмотрела на Никонова. Ей захотелось подойти к нему, успокоить, вселить в него веру в возвращение разведчиков. Она перевела взгляд на Фомина. Тот сидел в стороне, не шевелясь, опустив руку вниз, и тихо постукивал пальцем по ножке табурета. Соня вслушалась. Оказывается Фомин выбивал азбукой Морзе: «П-о-г-у-д-и-н-Н-и-к-о-л-а-й-П-о-г-у-д-и-н». Она понимающе кивнула ему и вздохнула.
Полковник встал и заходил по землянке, поправляя шинель, спадающую с плеч. Он не любил показывать перед подчиненными своих, как он выражался, «расшатанных за войну нервов». Держать себя в руках ему сейчас было трудно, он считал себя виноватым в том, что пустил Погудина в тыл противника. И не столько для остальных, сколько для себя, он сказал:
— Мы не знаем точно, что Погудин с бойцами погиб. Поэтому мы не имеем права хоронить его прежде времени. Они должны вернуться, и мы должны верить в это, — он твердо выделил слово «должны». Все, что от нас зависит, мы делаем. Так и скажите, Иван Федосеевич, личному составу батальона.
— Есть, — вяло ответил Фомин.
— Все части, — продолжал комбриг, — стоящие на переднем крае, предупреждены и в случае помогут Погудину прорваться на самом трудном этапе — через первую линию обороны противника.
— Если только он жив, — вставил Никонов, — они проползут хоть по самым головам немцев.
— Вот, вот, — комбриг даже как будто повеселел. — Это ж, Василий Иванович, твой воспитанник. Что же ты голову повесил прежде времени? Фомин! Обращаю ваше внимание на политико-моральное состояние вашего комбата, — закончил он, довольный, что за шуткой сумел спрятать свое угнетенное настроение.