— А говорят, что он рассеянный. Значит, по рассеянности переколошматил немцам все коробки? Молодец! Сколько их?
— Не знаю, товарищ гвардии полковник.
— А-а. По рассеянности не посчитал? Пойдем-ка, Погудин, пересчитаем. А Иван Федосеевич пусть займется разведчиком. Вызовите Малкова по рации, — приказал он Семенову. — Потом радируйте начальнику штаба — пусть посылает сюда все танки кроме штабного.
По чистенькому тротуару, кое-где раздавленному по краям, комбриг и Погудин пошли по улице. Сожженные немецкие машины, как на параде, выстроились по середине дороги, и полковник с удовольствием считал их про себя.
— Я вчера письмо получил, — начал он рассказывать, видя, что Николай чувствует себя неловко после строгого замечания Фомина. — Письмо одной девушки из Тагила. Земляки много пишут, нашей бригадой интересуются…
На каждом перекрестке, через коротенький квартал, у «тридцатьчетверок», обращенных орудиями на сожженные «пантеры» и «тигры», полковника приветствовали экипажи с десантом. Комбриг жал каждому командиру танка руку, говорил: «Молодцы!» и продолжал рассказывать Погудину, когда шли дальше:
— А эта — фрезеровщица с завода — пишет, что вся ее жизнь только в нашей бригаде. Когда слышит в приказе Верховного Главнокомандующего мою фамилию, то норму на триста процентов выполняет, — он с шутливой гордостью поднял палец кверху. — Она спрашивает о своем знакомом, — полковник выделил слово «знакомом, — Александре Черемных. Писем от него давно не получает… Это ведь твой помкомвзвода, да? Старшина?… Знаю… Так: шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. А для начала хорошо. Молодцы!
Улица окончилась. Вышли на площадь. Танки выворотили на ней почти все камни мостовой. Тут стояла обгорелая «тридцатьчетверка». Полковник посмотрел номер на башне, снял фуражку и опустил руки по швам. На жалюзи мотора лежал обгорелый труп. Николай увидел патронные рожки автомата, торчащие из голенищ сапог, и быстро забрался на танк. Только по рыжим клочкам волос под шапкой, которая не дала огню уничтожить их, он опознал своего помощника Александра Черемных.
Подошли автоматчики. Сначала двое, потом еще пять, вот уже собрался весь взвод. По выражению лица командира все догадывались, кто лежит на обгорелом возвышении. Но разве это сразу постигнешь умом, разве поверишь? Николай, ссутулясь, стоял над трупом. Утренний ветерок шевелил жесткие, непокорные вихры лейтенанта. Автоматчики склонили головы.
Все — и комбриг, и Николай, и десантники — стояли, не расходились. Будто ждали, что вот старшина сейчас поднимется, оправит обгорелую гимнастерку, щегольски щелкнет каблуками, вытянет левую руку в сторону: «Становись! Равняйсь! Смирно!» — И попросит у полковника разрешения говорить. А что он скажет?