— Не-ет, — весело замотал головой Миша и добавил восхищенно:
— Голос у вас какой! Всех так и потащило…
Николай утер рукавом разгоряченное счастливое лицо и заморгал: в глаза стекал пот, как после тяжелой смены у мартеновской печи…
— Это, брат, не голос. Голос тут не при чем.
— Команда такая. — Глаза у Миши зажмурились, будто он смотрел на ослепительное пламя. — За Родину! — повторил он.
— А как же? — протянул Николай. И распорядился: — По машинам! Айда, Миша, к танкам, пусть заворачивают.
У всех на виду Николай направился обратно, неторопливой походкой, перешагивая через трупы. Как всегда, правую руку он держал на ремне автомата, левую — на поясе, чуть сутулясь, голову наклонив вперед. Он смотрел перед собой исподлобья, задорно щуря правый глаз.
Перед ним приподнялся с земли недобитый фашистский офицер. Гитлеровец уперся плечом в дерево и нацелился из револьвера. Николай увидал его уже за несколько шагов. Он выхватил из кобуры пистолет. Автоматчики кинулись к ним, взводя затворы, но не успели. Грянуло одновременно два выстрела. Немец обмяк, навалясь на сосну. А Николай упал.
«Ранен. На этот раз, кажется, тяжело. Придется — в госпиталь. Нет! Сейчас нельзя!» Николай пытался привстать на руках, вытянулся в рост. Но по правой ноге, словно пробежал электрический ток. Из тела будто вынули разом все мускулы. Голова закружилась, отяжелела. Сосны поплыли вбок и стали валиться, как убегающие враги. Николай опрокинулся на спину. Его подхватили, понесли.
Ранен гвардии лейтенант Николай Погудин. И опять — в ногу! Будто вражеская пуля знала, проклятая, что для него самое главное в жизни — идти вперед.