— Вкраину! — воскликнула вторая девушка. Ее темное лицо так и вспыхнуло. — Мистечко Лацке не бачили? Коло Золочева.
— Лацке? — Разве Юрий мог забыть свой первый бой, первое упоение победы, когда он поджег, пусть брошенные, вражеские самоходные орудия? Разве он мог забыть первый разговор с Николаем и старую женщину? — Были. Были! Лацке! Совершенно верно, это по дороге на Львов? Вы — Горпина Мельник! — воскликнул он, сразу припомнив имя, которое записывал Николай. — Мы вашу маму видели…
— Ни. Я — не Горпына. Я Одарка. Одарка Чубко! — жалобно произнесла девушка и, зарыдав, бросилась на грудь Юрию. — Ой, мамо, мамо родная…
Она беззвучно плакала. Юрий обнял девушку и не знал, как успокоить. Он еще никогда на своем веку не испытывал такого. Он почувствовал, что он воевал не только потому, что был призван в армию, послан в офицерское училище и выполнял свой долг. Он понял: это было самое главное в его жизни — уничтожить врага, чтобы спасти миллионы таких, как эта курносая, чернявая, худенькая девочка, рыдающая от счастья.
— Ну, не надо. Не плачьте. Не надо, не плачьте… — утешал он ее и никак не мог придумать ласкательное от имени Одарка.
Глава 19
Николай потерял много крови и впал в забытье. Точно сквозь сон он слышал, как гудели и лязгали, удаляясь, танки. Потом его трясло и подбрасывало на рессорах автомобиля. Откуда-то раздавался голос начальника санитарной службы бригады: «Скорей, скорей». Затем над ухом трещал самолет. Опять качало в машине. Какой-то женский голос шептал «Осторожнее»… «Группа крови по Янскому». — Интересно, кто такой Янский? «Триста кубиков», «триста кубиков»… И кто-то будил, тыча в руку булавками.
Очнулся он от душистого табачного дыма, приятно щекочущего ноздри. Раскрыл глаза и увидел потолок с огромной люстрой. Но свет был от переносной электролампы сбоку. Рядом женщины, девушки — все в белом. Мужчина перевязывал марлей лицо, выпуская изо рта дым ароматной папиросы.
Николай попытался встать.
— Бригада, наверное, ушла?