К мокрой одежде грязь приставала как тесто. Она просачивалась сквозь гимнастерку, сквозь белье и, холодная, липла к потному телу. Казалось, что голым ползешь по этой жиже. На локтях, на коленях, на животе наросли пудовые комья. И на зубах грязь, и пальцы на руках растопырились от налипшей земли.
До траншей, где замолчали раздавленные гусеницами пулеметы, осталось шагов пятьдесят. Но ружейная стрельба оттуда не прекращалась и заставляла автоматчиков вдавливаться в размягшую почву. Стараясь заутюжить окопы и дать автоматчикам продвинуться, танки кружились на месте, невольно подставляя противнику борты. Один загорелся, а второй, подбитый, безжизненно опустил пушку: из деревни летели бронебойные снаряды, неслышные в сплошном гуле дождя и сражения. Воздух был разлинован их трассами. Комбат Никонов не мог больше держать свои машины на окопах противника. Сверкнула зеленая ракета, и «тридцатьчетверки» поползли дальше. Немцы в траншеях быстро оправились от «утюжки». Их темнозеленые шлемы снова выставились над бруствером.
— Отрезали! — мелькнуло в голове Николая. — Проклятый дождь…
В таких атаках десант обычно спрыгивал с танков прямо в траншеи и в рукопашной уничтожал противника. А тут еще столько ползти! И прямо в лоб, на пули. На сердце легла гнетущая тревога за бойцов: многим придется остаться здесь! Нет! Этого не должно случиться.
— Гранаты к бою! — закричал что было сил Николай. Он выхватил гранаты, вскочил на ноги и выдернул кольцо взрывателя.
Голос его потонул в грохоте стрельбы и в шуме ливня. Он бросил «лимонку», но не докинул до немцев. Увидел, как подымались и снова ложились среди взрывов его бойцы. Сделал несколько шагов и повалился: жидкая земля всасывала отяжелевшие сапоги и сковывала движения.
Гроза не утихала. В небе, раскалывая тучи, вспыхивали молнии. Николай перевернулся на спину, и грязь, наросшую спереди, мгновенно смыло дождем. Облегченный, он снова пополз вперед. До окопов оставалось шагов двадцать. У горящего танка приподнялся старшина Черемных и жестами показывал, что автомат не стреляет. Николай вынул нож. Черемных, поняв командира, выхватил свой. Он был на виду у всех автоматчиков. Они тоже взялись за ножи. Николай поднял над головой гранату. И Черемных приготовил «лимонку», показывая ее всем.
— Ну, а теперь, — на гадов, — Николай кивнул старшине и выдохнул, что было сил: — Впере-о-од!
— Ура, орлята! — закричал Черемных. Остальные подхватили. Возгласа почти не было слышно: гул боя и грозы поглощал человеческие голоса. Но по искаженным лицам и открытым ртам чувствовалось это губительное для врага «ура». Все ринулись за старшиной, который побежал во весь рост, и через миг, облепленные грязью, с ножами наготове, посыпались в траншею.
И дрогнул огонь противника. Стрельба оборвалась, чтобы сейчас же усилиться.