— Этого не может быть… — стараясь скрыть волнение, наконец произнес он.
— Нет, это так! Я рад за вас и верю, что настоящая большая машина будет построена быстро и станет замечательным орудием геологической разведки! И знаете что? — Модест Никандрович снова понизил голос, словно собирался сообщить какую-то тайну. — Я пришел к заключению, что после сооружения кашей машины скоростной шахтный бур потеряет свою ценность.
— Я вас не совсем понимаю…
— Что ж тут непонятного? Разве не ясно для всех, что ваша подземно-движущаяся машина значительно снизит роль шахтного бура! Разве это неверно? Ваша машина сможет проделывать широкое отверстие в земле под любым углом. Так кому же, спрашивается, будет нужен шахтный бур? Конечно, жаль Трубнина, — продолжал Цесарский со вздохом, — он очень много работал над ним… Ну, да это ничего. Дело прежде всего.
— Я не согласен с вами.
— Теперь между вами и Трубниным возникнет соперничество, — продолжал Цесарский, не обратив внимания на замечание Крымова.
— Почему соперничество? — удивленно сказал Олег Николаевич.
Его покоробило от того, что он услышал. Ему показалось, что перед ним сидит не Модест Никандрович, доброжелательно настроенный ко всем человек, а кто-то другой.
Однако Цесарский, быстро спохватившись, заговорил проникновенным голосом:
— Трубнин хотя и сухой, но удивительно милый человек. Его надо знать по-настоящему, чтобы оценить как следует…