— Смотрите на меня, — говорил он запорожцам: — я уже ожидал отставки и покоя, а меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам; сына у меня варварски убили, жену посрамили, достояние отняли, лишили даже походного коня и напоследок осудили на смерть. Нет для меня другой награды за кровь, пролитую для их же пользы; ничего не остается для тела, покрытого ранами, кроме невинной смерти под рукой палача. К вам уношу душу и тело, укройте меня, старого товарища; защищайте самих себя — и вам то же угрожает.
Его голос, весь его вид свидетельствовали о неподдельной горечи и обиде. Отважные рубаки внимали ему с глубоким сочувствием. Впрочем, не все одинаково: часть запорожской верхушки не считала для себя выгодной войну с Польшей и поэтому косо смотрела на нового смутьяна. Дошло до того, что Запорожская Сечь нарушила один из основных своих принципов — отказала прибывшему в приюте. Вот как это случилось.
Богдан держал себя в Сечи с характерной для него осторожностью — напряженно искал союзников и помощников, но вел агитацию исподволь. Стараясь усыпить тревогу поляков, он прибег к хитрости — распространил слух, что королю и сенату польскому будет отправлено прошение от войска запорожского о восстановлении «древних прав и вольностей». Выходило, что его пребывание в Сечи преследует единственно эту невинную цель.
В самом деле, поляки не сразу разобрались, где тут правда. Весь январь и февраль 1648 года Богдан невозбранно прожил в Сечи.
Поляки с тревогой наблюдали, как разгорается на Запорожье зарево нового восстания. Они, конечно, не представляли, во что выльется это восстание, какие примет грандиозные размеры. Но все же они зорко следили за действиями Богдана и сожалели, что своевременно не схватили его в Чигирине.
«Хмельницкий сидит на неприступном острове Буцке[63], называемом Днепровским, — доносил один польский полковник гетману Потоцкому. — Он сильно укрепляется палисадом и рвами, провианта в изобилии».
В далекой Варшаве не понимали, как глубоки корни волнения. Канцлер Оссолинский писал польским командующим, что их страшит призрак. Но на месте было виднее. Даже самые близорукие паны скрепя сердце вынуждены были признать, что одним застращиванием и местными репрессиями ничего не сделаешь.
На Украину начали стягиваться войска — готовилась экспедиция против Хмельницкого. Во главе этих войск встали коронный гетман Николай Потоцкий и его помощник — польный гетман[64] Мартын Калиновский.
Потоцкого тревожили намерения Хмельницкого; он смутно ощущал в теперешнем движении что-то новое по сравнению с обычными козацкими волнениями. Он доносил королю, будто руководимые Богданом запорожцы хотят «сокрушить учрежденное вашей королевской милостью правительство и начальство старших и желают также самостоятельно властвовать на Украине, заключать договоры с иностранцами и посторонними государями и делать все, что только угодно их воле, и желанию».
Ни Богдан, ни тем более запорожцы в то время еще не ставили перед собой таких обширных целей. Они стремились пока только заставить панов и польские власти не нарушать старинных прав козаков, не чинить несправедливостей, не мешать морским походам.