Она украдкой покосилась на Ольгу, на ее высокую тугую грудь, красные, чуть влажные губы и лукаво произнесла:
— Муженька бы тебе надо. Как любовь да совет, так и горя нет. А там ребятки пойдут, тогда и скучать некогда будет. А за батькой не тужи: тошно тому, кто сражается, а тошнее тому, кто останется.
Ольга повела глазами на собеседницу.
— Разве так можно жить: по правилам да по прописям?
— Эту поговорку я от дедов слыхивала, — спокойно ответила Катерина. — А ты приглядись: хоть и живем мы все по-разному, да об одни и те же камни спотыкаемся. Значит, и пропись дедовская иной раз не зазорна.
Они молча дошли до дому.
Через несколько дней все в Поджаром узнали Катерину и полюбили ее за скромность, радушие, ровную приветливость в обращении, а главное — за неуловимое гордое достоинство, с которым она держалась. С управляющим и с подпаском она была одинаково внимательна, и потому в ее присутствии каждый чувствовал себя выше и значительнее. Ольга с каждым днем все больше привязывалась к своей новой подруге. Она нашла в ней старшую сестру, заботливую, нежную и умудренную опытом. Она понимала, что Катерина пережила много тяжелого, и оттого еще больше любила ее.
Понемногу девушка рассказала Катерине про Тагена, и про Шатилова, и даже про загадочного Мировича. Рассказывая, она удивлялась: то, что казалось ей таким сложным и большим, на поверку оказывалось вовсе незамысловатым. Одно только попрежнему непонятно: откуда берется это смятение и томительная тревога, которые внезапно находят на нее, и гонят с места на место, и заставляют тосковать и ждать чего-то?
Как-то выдался душный, грозовый день. Всю ночь полыхали зарницы, глухо рокотал гром, по небу пошли тяжелые рваные тучи с желтоватыми прожилками по краям. Женщины сидели в Олиной светелке. Катерина вышивала. Ольга в который раз принималась писать Шатилову. Вдруг отворилась дверь, и вошел он сам.
— Алексей Никитич! — тихо вскрикнула Ольга, поднимаясь навстречу ему.