— Это очень просто, — авторитетно сказал Зейдлиц, смакуя ананас. — Почти все прусские офицеры невежественны. Отцы наши полагали, что страх перед розгой учителя помешает мальчику стать хорошим солдатом. Принц Леопольд фон Дессау рассказывал при мне, что он запрещал сыну учиться, желая посмотреть, каков получится результат, если предоставить дело одной природе. И что же получилось? Пфуй! Офицеры наши неспособны понять основного закона войны: побеждает уверенность в себе, напор.
— Нахальство, — подсказала Барберина.
— Если угодно, — поклонился в ее сторону Зейдлиц. — Во всяком случае кавалерия побеждает не саблей, а хлыстом.
Довольный своим афоризмом, он поправил висевший у него на груди орден Черного орла и, поклонившись в сторону дам, выпил стоявший перед ним бокал лафита.
Барберина пристально смотрела на него. Вот уж про кого можно сказать, что родился в сорочке! В битве при Коллине заслужил чин генерал-майора, при Росбахе — генерал-лейтенанта. И в то же время первый жуир и ловелас в королевстве. Привил во всей кавалерии щегольство, особенно эту глупую моду на узкие мундиры. Зейдлиц попадает в подброшенный на другом конце комнаты талер, простреливает из своего дома веревки колоколов, и подражания ради офицеры калечат друг друга, соревнуясь в нелепейшей стрельбе. А его обращение с пленными! Барберина съеживается. Говорят, что однажды Зейдлиц велел закопать пленных живьем.
— О чем вы задумались, мадам? — Зейдлиц, не обращая внимания на присутствие жены, наклоняется к Барберине так близко, что она откидывает голову и легким движением корпуса слегка отодвигается. — Я хочу рассказать вам очаровательную историю. Вчера король увидел в своей передней теплую муфту. Так как я только что вышел от него, он решил, что муфта принадлежит мне, и, желая отучить меня от неги, швырнул ее в камин. А муфту забыл испанский посол, который по вечерам всегда зябнет. Теперь король посылает в Берлин за новой муфтой.
С улицы донесся стук колес, из-за угла показалась просторная открытая коляска и остановилась у подъезда.
— Его величество, — встала Барберина.
Зейдлиц вынул изо рта трубку и отошел в угол.
Фридрих, едва появившись на пороге, потянул носом воздух и проворчал: