Сгущалась вечерняя свежесть. С моря тянуло прохладой.
Агриппина Васильевна хлопотала вокруг стола, и её сосредоточенное лицо озарялось лучами заходящего солнца.
– Прогудели давно, а всё не идут. И Семён как стал директором, так всё днюет и ночует на заводе. – И, посмотрев на необычно красный закат, подумала: «Ох и ветрище завтра будет».
– Опять Семёну забота, – продолжала она рассуждать. – Приёмок-то с рыбой к заводу пристало, будто штормом всех прибило сюда. И всё надо вовремя разгрузить, не промешкать. Скорей освободит приёмки, они быстрее новую рыбку подвезут. И годовой к Октябрьским завод закончит. Как обещали, досрочно. Семён – голова. – расставляя тарелки, восхищалась она зятем, – изловчится. Да и люди заводские подстать ему. Эх, погодка бы удержалась. Помоги им господь.
Сказав, она ещё раз пристально посмотрела на красневший горизонт и, тяжко вздохнув, заключила:
– Нет, не отправит завтра Семён приёмки. Разве порт пустит в шторм. Нет, не даст им отхода…
– Бабушка! Идут! Идут! – вдруг раздались звонкие голоса с шумом влетевших внучат.
– Тише, тише, мать-то испугаете, – прижав к себе две светлые головки, сдерживала она детский порыв.
Первым вошёл Лукин и, пропуская гостей, проговорил:
– Заждалась, Васильевна. Ну, извини, сама знаешь, путина не ждёт, упустишь – догонять труднее будет. Знакомься, это Петров, – и, похлопав его по плечу, продолжал: – Думаю, ты его запомнила.