— Как собаке? А! Мерзавцы, холуи проклятые! — заорал офицер.
— Не извольте кричать. Выведу!
Офицер, желтый, как мертвец, с забинтованной головой, долго кричал и ругался, но так за стол и не сел. Подошли другие и увели его.
«Ну-ну, — думал Макар, покачивая головой. — И врагу не пожелаю в белой армии служить! Аи да порядки! Немудрено, что у них все прахом пошло».
И Макар вспомнил свою армию, крепко спаянную духом товарищества и уважения к воинскому званию без различия чинов, и впервые здесь пожалел своего голодного, измученного, искалеченного врага офицера.
Ночью всех выгнали на мороз, на платформу. Маленькие дети зябли и плакали, взрослые громко ругались; начальство подало паровоз, провело от него длинную кишку в вокзал и принялось паром ошпаривать полы и стены.
— Это они, идолы, болезни уничтожают! — пояснила Макару женщина с тремя детьми. — А детей моих на мороз выгнали: как им не заболеть?
Диву давался Следопыт. Когда подали его поезд, его чуть не раздавили: сотни дезертиров-казаков, удиравших домой на Кубань, кидались на вагоны, занимали их, прикладами и каблуками выгоняли оттуда женщин и детей, выкидывали их вещи, душили в давке друг друга. Стон стоял над платформой. Следопыту удалось проскользнуть в вагон только благодаря своей быстроте и ловкости.
Наконец, поезд отошел от проклятого Ростова. Всю ночь в вагоне кричали и бранились казаки, зверски ругая и Деникина, и белую армию, и большевиков, и комиссаров. Глядя на них, Следопыт думал: «какого рожна нужно этим чертям?» Он был рад-радехонек, когда к утру приехал в Армавир и вылез из этого хлева.
Поезд на Туапсе шел только вечером, и весь день Макар прослонялся по незнакомому, скучному городку.