Дарвид запнулся, что было совсем не свойственно его тихой, плавной речи. Он думал о чем-то другом.
— Это народ, который сказал себе: «Время — деньги»… и который…
Он снова запнулся. Глаза его непреодолимо влекло к тому месту за столом, где пышно и мрачно блистал черный гагат, а губы рассеянно окончили фразу:
— Который обладает сейчас величайшим финансовым могуществом…
Тут Мариан впервые вступил в разговор:
— Не только финансовым, Англия стоит теперь во главе новейших направлений в искусстве.
Он промолвил это краешком губ, черты его оставались неподвижными и казались попрежнему застывшими, а на лице Дарвида появилась усмешка, которую называли колючей.
— Новейшие направления в искусстве! — повторил он, и слова эти со свистом слетели с его уст. — Искусство — прекрасная вещь, но жаль, что иногда оно превращается в игрушку, испорченную балованными детьми!
Мариан поднял на отца взгляд, изливший потоки иронии, и ответил краешком губ:
— Не ребенок лишь тот, кто знает, что все мы — дети, обращающие все на свете в игрушку для себя. Только игрушки бывают разные…