Гаврилов мягко вошел, подал пачку сигарет. Ларионов надорвал ее левой рукой.
— Курить будете, мичман?
— Не откажусь, товарищ командир.
— Передайте, Гаврилов! — сказал Ларионов. Он вынул одну сигарету, отдал пачку Гаврилову. — Хватайте, орлы! — сказал он, совсем как Снегирев, даже как будто голосом Снегирева.
Это поразило не только Калугина. Все разом взглянули в глубину кают-компании, где стояло в ряд несколько носилок, прикрытых сверху брезентом с расстеленным на нем военно-морским флагом.
Все молча курили. Дымящийся цилиндрик сигареты серел между двумя полосами бинта, прикрывшего лицо Куликова. Курил Никитин, укутанный в сухой полушубок... Курил Старостин, положив на колено забинтованную левую руку. Порывисто, глубокими быстрыми затяжками курил сам Ларионов.
— Может быть, пирамидону выпьете, товарищ командир? — спросил доктор Апанасенко.
— Не сейчас, в базе! — бросил Ларионов. — Как только ошвартуемся, тащите свой пирамидон.
— Я бы принял пирамидону, — сказал Калугин. У него сильно разболелась голова.
— Дайте, доктор, капитану, — тепло сказал Ларионов. — Наш писатель это заслужил.