Чудак открыл дверь и шагнул на палубу. Утро, зеленое и мутное, как почерневшее зеркало, ревело и мчалось за бортом. Океан шел стеной. Вой снастей леденил сердце. Чудак ползком пробрался на мостик, но там было еще угрюмее. Оттуда было видно, как «Борей» кипит картофелиной в холодном котле.
Плащи Штерна и младшего помощника промокли насквозь. Штерн тускло улыбнулся чудаку и ткнул пальцем вниз. Чудак похолодел, – жест означал, что «Борей» с минуты на минуту может пойти ко дну. Потом он понял, что его вежливо просят убраться в каюту, но упрямо мотнул головой и остался на мостике.
Штерн больше не обращал на него внимания. Он смотрел вперед и часто дергал ручку машинного телеграфа. Горы воды, наматывая перед собой гигантские валы из пены, мчались на пароход. Одну минуту чудак был уверен, что «Борей» погибает. Пароход с треском ушел в воду, и несколько секунд над взмыленным океаном торчали только его красная труба и мостик со Штерном. Потом «Борей» нехотя вылез из волн, и вода лилась с палубы, будто из дырявых ведер. По неподвижной спине Штерна чудак понял, что было очень опасно.
Отрезвил чудака яростный крик вниз, в рупор, показавшийся шопотом. Почти незнакомый голос Штерна прохрипел:
– Чох, как в трюмах, как игрушки?
– Пока живем, – ответило эхо из медной трубы.
Штерн притянул чудака за голову и прокричал ему в ухо:
– Мы должны прорваться в Северный канал!
Чудак закивал в ответ, но подумал, что ни о каком прорыве не может быть разговора. «Борей» дергался, как человек во время самосуда, которого то справа, то слева неистово бьют по лицу. Чудака поражало одно обстоятельство: пароход не прятал носа от ударов, а лез напролом, на самые крутые волны. Это походило на храбрость отчаяния или на простое нахальство.