Цвет моря даже в часы дождя становился по-летнему синим. Кажется, опусти в воду руку по локоть — и посинеет рубаха. В иные дни до того припекало, что становилось трудно дышать.
Бронзово закурчавились, но, так и не сбросив листвы, позвякивали дубовые заросли, гудели темно-мохнатые кипарисы и разлапистые каштаны, а клены грустно и нежно желтели своими поредевшими, но все же не совсем еще лысыми кронами.
В Венгрии, вероятно, было примерно так же. Впрочем, он никак не мог представить природы Венгрии, и ему стало жалко себя за то, что он рано вышел из строя, многого не увидев.
— Вы куда же меня, Варя, везете? — спросил он, приподнимаясь на локте.
Огарнова, ахнув, отшатнулась.
— Ох, господи!.. Я ж думала — вы спите. Куда везу? До доктора до нашего...
— Поворачивайте назад. Сейчас же поворачивай, я тебе говорю.
— А вы, слушайте, не дюже кричите. Я старше вас в данном случае и никуда не поверну.
— Да на кой чорт мне ваш доктор? Я ж его, помните, как проработал на собрании?
— Верно, верно, верно! — растерявшись, залопотала Огарнова. — Как же быть-то? Ну, хочешь, я вас свезу к одному старичку знакомому, замечательный лекарь!