Осуда долго не мог окончить речи. Она ежеминутно прерывалась криками одобрения, воплями дикой страсти. Закончив речь, он предложил выбрать постоянный совет города Сен-Катаямы братским поднятием рук.
Из рядов под музыку, песни и слезы двинулись к трибуне избранные. Они поднимались к Осуде и, представ перед народами, избравшими их, произносили, как присягу, обещание жить и умереть вместе со всеми.
Вот поднялся сморщенный Ван Сюн-тин в больших железных очках, придававших глазам вид удивленный, как бы растерянный. Рядом с ним твердо стал, покручивая седые усы, Василий Луза.
Переводчики еще досказывали ко всеобщему сведению его удивительную биографию, когда учитель Шуан Шен помог взойти на трибуну Варваре Хлебниковой.
Легким прыжком побежал Ю Шань, за ним японский солдат Хаяси, японский шахтер Иошино, японский рыбак Озаки, за ними Тарасенкова.
Нанайцы вывели из своей колонны подростка лет семнадцати, прося включить его в число избранных, потому что он брат Бен Ды-Бу, бомбардира, и будет полезен храбростью.
Сразу же после парада начались игры и представления на открытом воздухе, переходящие в маленькие митинги, с десятками возбужденных ораторов.
Радиорупоры наперебой сообщали о поступивших приветствиях городу, о восстании в Шанхае, о том, что революционной харбинской промышленности нужно две тысячи металлистов, пятьсот электриков и монтеров, двести человек мукомолов, что избрано маньчжурское народное правительство, в котором Чэн — комиссар военных дел, а старик Ван Сюн-тин, огородник, — председатель Чека.
Землячества выбирали будущие советы своих районов, вспоминали старых товарищей.
Неистовое возбуждение народа не угасало и к вечеру. В такие дни нет предела человеческим силам, выносливость становится вдохновенной, способной на величайшие геройства. Десять тысяч человек, охваченных огнем великой гражданской страсти, равны сотням тысяч подневольных солдат, а взятые в одиночку, они — командиры, они — вожди, они и тогда действуют от имени тысяч.