Юсупов пожал плечами.
— Не знаю, — сказал он. — Я с первого дня воюю. Сегодня какой будет день?
— Августа седьмой день.
— Семь дней назад в том году начались массовые работы на канале.
— Позавчера в тот год Кендынбабаев дал на головном восемь норм, сегодня — девять, а назавтра у него десять было. Потом шестьдесят кубометров в день давал! — и Юсупов рассмеялся, гордясь и ликуя.
— Помнишь, как на канал приезжала Халима Насырова? — спросил я его. — Помнишь, как пела она однажды ночью и все кричали ей: «Не исчезай! Не уходи!» — и били себя руками в грудь, словно хотели вырвать и поднести ей свое сердце?
Тургунбай кивнул головой, что помнит, и запел нам песню Хамзы, ту, что на Куйган-Ярской плотине певала нам Халима, а мы, как одно сердце, вставали за ней.
Арменак Папазьянц сказал, что он слышал эту песню не то по радио, не то на пластинке, а Горб видел портрет Халимы на Всесоюзной выставке, и все мы оказались как бы еще родней, чем были.
День между тем снова как бы наладился и пошел к закату. На быстро вечереющем небе затихали последние бои, и гул орудий впереди нас нехотя смолкал, уступая место чавканью мин и фейерверку ракет.
Но как стемнело, успокоилась и земля. Стало тихо, и от тишины прохладно, легко.