Тот молча согласился. Он, как и все занятые люди, никогда не обращал внимания на природу и сейчас был удивлен, что она волнует его не только тем, что хороша и красива, а еще чем-то большим, в нем самом откликнувшимся на неожиданное вторжение красоты. Ему было стыдно вспомнить, что, живя в чудесном месте, на опушке соснового бора, он этот бор видел раз или два в году, что он по выходным ходил к речке с удочкой только для того, чтобы не было стыдно перед рабочими за то, что он их инженер, бродит без дела, точно ему нечем заняться дома.
И опять вспомнился ему Воропаев, горячо и взволнованно говоривший сегодня на активе как раз о красивой жизни. Он, Воропаев, начал со стихов, что многим поначалу показалось смешным и, более того, неуместным, а затем стал развивать свою мысль о том, что такое культура и из каких элементов она состоит.
— Культура — эго тяга к красоте, — говорил он, — это воспитание в себе влечения к умным вещам. Почему не все из нас придерживаются прекрасной традиции — читать дома вслух для своих детей? Почему многие относятся к искусству только как к отдыху, а не как к дополнительному опыту жизни? Почему в наших кружках самодеятельности редко встретишь человека зрелых лет, а в спортивных и никогда такого не встретишь? Почему встречаются такие работники, которые полагают, что кто-то другой разжует им культуру, когда нужно, и накормит и напоит ею. Это — не что иное, как собесовское отношение к духовным вопросам: мы-де заняты-перезаняты, так вот, товарищи руководители, вы нас и повеселите, и развлеките, и поучите. Так можно дойти до мысли, что государство нас будет брить, мыть в бане и водить к портным и сапожникам. Бывать в театре, слушать музыку и читать книги нужно так же регулярно, как ходить в баню. Почему мы мало покупаем в колхозные клубы хороших картин, скульптур, красивых вещей? Почему, принимая на работу нового человека, мы спрашиваем его о чем угодно, только не о том, что он читает, что видел, что знает? Красота — не роскошь, а необходимость, — говорил он, стоя перед собранием в не новом, но чистом кителе, в празднично начищенных сапогах, в синих, хорошо отглаженных галифе.
— О чем вы задумались, строитель? — спросил, подходя к Горюнову с раскрытым портсигаром, агроном Чириков.
— Да представьте, все об этом Воропаеве думаю, — не скрывая своего удивления, ответил Горюнов и взял папиросу. — Не шаблонно выступил, и, увидите, его надолго запомнят. Все нешаблонное очень живуче. Оно удивляет и, удивив, приковывает, заставляет решать, в чем же разница между шаблоном и оригинальностью, и находить преимущества второй.
Они закурили.
— Хотите, я покажу вам еще одну нешаблонную вещь? — спросил Чириков и, не встретив возражений, жестом пригласил за собой инженера и Грищука. — В жизни не то, что у нас с вами, в ней мало шаблона. Пойдем с нами, Коля, и тебе это будет интересно.
Они прошли несколько шагов в сторону от дороги, к обрыву, спустились бегом по крутой и скользкой тропинке, завернули за скалу и остановились.
Земля обрывалась, как крыло самолета. Они стояли у отвесного края большого каменного стола. Две огромных веллингтонии накренились своими могучими стволами в воздух, будто им стоило лишь оттолкнуться корнями, чтобы взлететь.
— Вот прелесть! — восторженно произнес Горюнов. — На эту площадку я часто, знаете, заглядывался снизу. Она напоминает орлиное гнездо, но я и понятия не имел, что она до такой степени хороша. Вот создаст же такое природа! Лучше не придумаешь!