— А мы, товарищ гвардии полковник, как-нибудь постараемся не сгореть, — шутливо ответил я.
— Запомните, товарищи, для нашей обороны важен не столько дом, сколько выгодная позиция для обороны. Даже если дом будет гореть, то уходить отсюда все равно нельзя. Подумайте, как это обеспечить?[19]
При тусклом мерцании коптилки я взглянул на командира-полка. Он пытливо смотрел на меня, на наших солдат. И в этом взгляде каждый мог прочесть: «Я знаю, дорогие мои, уверен, ЧТОБЫ не уйдете отсюда. Я верю в вас. Но подумайте и сделайте так, чтобы не было лишних потерь…»
Мы подумали и сделали. Перед домом находилось цементированное бензохранилище. Хорошее укрытие, но как подобраться к нему, если каждый метр простреливается? Решили прорыть подземный ход. Это была тяжелая работа. Делать ее нужно было незаметно. Малейшая неосторожность могла сорвать весь замысел. Подземный ход пришлось рыть силами нашего гарнизона. Отдыхать почти не было возможности. Сменится солдат с боевого поста и сразу же идет рыть тоннель, а затем — снова напоет, в бой. Справились и с этим делом.
За домом метрах в тридцати находился люк водопроводного тоннеля. Мы и сюда прорыли подземный ход.
Так мы оборудовали запасные позиции. Они сослужили нам хорошую службу. Как только враги открывали огонь по дому, на постах оставались лишь дежурные, а все остальные уходили в убежище. Прекращался обстрел, и весь наш гарнизон снова был в доме, снова косил гитлеровцев, пытавшихся атаковать нашу позицию.
* * *
Не было суток, чтобы гитлеровцы оставили наш дом в покое. Наш гарнизон, не дававший им и шагу шагнуть дальше, был у них хуже бельма на глазу. День ото дня они усиливали обстрелы, решив, видимо, испепелить дом. Однажды немецкая артиллерия вела огонь целые сутки без перерыва.
Со стороны наш дом выглядел, наверное, очень страшно, на нем не было, как говорится, живого места. И все же он стоял, грозный и неприступный. Проходили напряженные минуты, когда от взрывов весь дом ходил ходуном, и кто-нибудь из бойцов обязательно говорил:
— Да разве это дом? Это же крепость!