— Ахъ, батюшка баринъ, какъ я ее учить буду, ежели она сичаеъ мнѣ слово за слово! „Я, говоритъ, при баринѣ; ты, говоритъ, меня не смѣешь пальцемъ тронуть“.
Скосыревъ погрозилъ Наташѣ пальцемъ.
— Смотри у меня, быстроглазая! Выучить ее къ масляницѣ во что бы то ни стало, а пока пройдись ты, Матрешка, вспомни старину, покажи, какъ плясывали.
— Охъ, не могу, батюшка баринъ, господъ только насмѣшу, — отвѣтила Матрена, однако встала, оправилась, махнула хору рукой и подъ звуки пѣсни „Во лузяхъ“ плавно пошла по комнатѣ. Гости одобрили старуху дружными апплодисментами, а Злотницкій расцѣловалъ ее и отдалъ ей все содержимое бумажника. Попойка приняла грандіозные размѣры. Мужчинамъ хора поднесли водки, а дѣвушкамъ наливокъ, вина, сластей. Гуляла въ это время и дворня; попойка переходила изъ господскихъ аппартаментовъ въ лакейскую и дѣвичью, оттуда въ застольную, въ людскія, въ конюшню. На разсвѣтѣ уже стали разъѣзжаться гости и когда всѣ разъѣхались, къ Павлу Борисовичу подошелъ Порфирій съ очень значительнымъ видомъ.
— У насъ не совсѣмъ благополучно, сударь, — доложилъ онъ.
— Что такое?
— Чистопольская Надежда бѣжала.
Скосыревъ довольно равнодушно посмотрѣлъ на Порфирія, протягивая ему ногу, чтобы снять сапогъ, и укладываясь въ постель.
— Это невѣста-то купеческая? — спросилъ онъ.
— Такъ точно-съ.