НОВЫЙ РОМАНЪ ВИКТОРА ГЮГО.
Я прочелъ Девяносто третій годъ, прочелъ внимательно, чуть ли не съ предвзятою мыслью найти въ немъ всевозможное хорошее. Взглянулъ я на него какъ на политическій романъ. Взглянулъ и съ чисто художественной точки зрѣнія, стараясь сойти съ почвы соціальныхъ и политическихъ вопросовъ и устраниться отъ всякаго тенденціознаго лицепріятія.
Теперь я спрашиваю себя зачѣмъ Викторъ Гюго написалъ Девяносто третій годъ, и зачѣмъ именно въ эту смутную пору онъ выпустилъ въ свѣтъ произведеніе обѣщанное лѣтъ уже двѣнадцать тому назадъ?
Какъ политическій романъ, ничего не можетъ быть хуже Девяносто третьяго года, въ особенности же по имени которое на немъ красуется.
Неужели у семидесяти-четырехъ-лѣтняго старика не дрогнула рука бросить эту демагогическую головню? И какую минуту онъ выбралъ для этого! Огонь подъ пепломъ еще тлится, жгучія страсти не успокоились, внизу идетъ броженіе, подонки кишатъ и надѣются... Что могъ имѣть онъ въ виду бросая массѣ свои опьяняющія фразы? Разгромить монархическій режимъ? Но вѣдь во Франціи онъ уже разгромленъ до тла. Заклеймить злоупотребленія стараго времени? и это узко сдѣлано. Со старымъ временемъ всѣ счеты сведены. Нанести ударъ феодализму? онъ нанесенъ уже. Изобразить предразсудки и невѣжество бретонскаго крестьянина? Къ чему? это всѣ знаютъ. Изобразить въ темныхъ краскахъ этого же крестьянина умирающаго за своего короля, за Бога, за вѣру, за родину, такъ какъ онъ понималъ ее? Но надъ искорененіемъ этого зла такъ усердно уже потрудились что въ настоящую минуту, кромѣ картоннаго разглагольствующаго патріотизма, другаго вы и не отыщите во Франціи. Прославленіе республиканскихъ идей и принциповъ?-- старая пѣсня, избитая и извѣстная всѣмъ и каждому.
Какая же, въ такомъ случаѣ, была цѣль у этого человѣка? Разумные и просвѣщенные люди прочтутъ Девяносто третій годъ съ грустнымъ чувствомъ, и врядъ ли помянутъ добрымъ словомъ заживо умершаго поэта. Помянуть, можетъ-быть, словомъ сожалѣнія, да.
Остаются слабые, тревожные умы, люди безъ всякихъ убѣжденій; недоучки нахватавшіеся всякихъ верховъ, проглотившіе нѣсколько книгъ; наслушавшіеся безпардонныхъ рѣчей разныхъ политическихъ жонглеровъ; не удавшіеся люди, не знающіе ничего, судящіе и рядящіе обо всемъ, рѣшающіе все съ высоты своего невѣжества и рѣшающіе съ точки зрѣнія своихъ болѣзненныхъ стремленій и нездоровыхъ побужденій. Эти прочтутъ Девяносто третій годъ, будутъ упиваться словами "учителя", будутъ стараться читать между строками, отыскивать того чего, можетъ-бытъ, авторъ и не хотѣлъ сказать; ихъ безсмысленный мозгъ выработаетъ свои собственныя умозрѣнія изъ крайностей увлеченія поэта. Это чтеніе пошатнетъ еще сильнѣе утлое зданіе ихъ мыслящая организма, и выйдутъ они въ чаду, разъяренные новыми подстрекательствами, воспламененные напыщенными рѣчами..
Мнѣ, можетъ-бытъ, замѣтятъ что до всего этого намъ, Русскимъ, дѣла нѣтъ, что намъ нечего разсматривать творенія поэта съ этой точки зрѣнія, что политическое ихъ вліяніе и французское общество не касается насъ, что наше дѣло одна чисто художественная сторона романа, что мы должны смотрѣть на произведеніе поэта, а не политическаго писателя.
Нѣтъ, мы уже не имѣемъ права столь односторонне относиться къ художественнымъ произведеніямъ въ которыхъ затронуты политическіе и соціальные вопросы. Съ нѣкоторыхъ поръ, наше общество вышло изъ своей неподвижности, пробудилось къ общественной жизни. Оно пробуждается и къ политической. Чувствуются различныя теченія, хотя еще не ясныя, неопредѣленныя... Поэтому, все что можетъ заразить своимъ тлетворнымъ дыханіемъ нѣкоторыя изъ этихъ теченій, мы должны изобличать нещадно; не преслѣдовать, не запрещать -- этимъ никогда и ничего не добьешься -- разоблачать ихъ просто и представлять во всей уродливой ихъ наготѣ.
Взглянемъ на твореніе поэта.