Не все ли ему равно, вперед или назад?
Подъехав к закрытому подъезду соседнего дома, он остановился и снова заснул.
— Осел! — пробормотал лавочник, пожимая плечами. — Не соображает, что в такую жару все подъезды закрыты. Должно быть, впервые занимается этим делом.
Так оно и было. К тому же новая профессия ужасно не нравилась Скалабрино. До этого он уже успел поработать швейцаром и разругаться сначала со всеми жильцами, а потом и с владельцем дома; был он пономарем в Сан–Рокко, где повздорил с приходским священником, и, наконец, кучером наемного фиакра. Три. дня назад он поссорился с владельцами конюшни, и ему пришлось искать новое место. И вот теперь, в этот мертвый сезон, не найдя ничего лучшего, он нанялся кучером в похоронное бюро. Скалабрино знал наверняка, что и здесь переругается со всеми, потому что терпеть не может несправедливости. И потом он — неудачник. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на него: голова, втянутая в плечи, круглые глазищи, желтое, как воск, лицо и красный нос. Главное, это красный нос! Почему–то все принимают его за пьяницу, а он даже и вкуса вина не знает!
— Эх!
Он по горло сыт такой жизнью. Рано или поздно он в последний раз как следует поссорится с рекой, а потом — всему конец.
А пока, под палящим солнцем, снедаемый скукой и мухами, Скалабрино дожидался своего первого пассажира. Мертвеца. Но, надо же! вынесли его через добрых полчаса, да еще из другого подъезда, с противоположной стороны улицы.
— Ах ты дохлятина, — сквозь зубы ругнул он мертвеца, разворачивая дроги, в то время как носильщики, изнемогавшие под тяжестью убогого гроба, покрытого черной кисеей с белой каемкой, злобно чертыхались.
— Ах ты дохлятина (это уж они ему, Скалабрино)... Черт бы тебя побрал! Тебе что, номер дома не сказали?
Скалабрино молча развернул дроги, подождал, пока носильщики открыли дверцу и установили свою ношу.