Анна Сидоровна продолжала плакать.
- Разбойник... душегуб! - говорила она рыдая. - Точно бес-соблазнитель приехал подмывать. Чтобы ни дна ни покрышки ему, окаянному, - только бы им, проклятым, человека погубить.
Рымов усмехнулся.
- Чем же он погубит?
- Всем он вас, Виктор Павлыч, погубит, решительно всем; навек не человеком сделает, каким уж вы и были: припомните хорошенько, так, может быть, и самим совестно будет! Что смеетесь-то, как над дурой! Вам весело, я это знаю, - целоваться, я думаю, будете по вашим закоулкам с этими погаными актрисами. По три дня без куска хлеба сидела от вашего поведения. Никогда прежде не думала получить этого. - Бабы деревенские, и те этаких неприятностей не имеют!
- Все промолола? - спросил Рымов.
- Нечего мне молоть! Давно я такая... давно уж вы в эти дела-то вдались, так уж мне и бог велел разум-то растерять.
- Именно, давно уж ты из ума выжила; прежде - проста была, а теперь уж ничего не понимаешь. Вразумишь ли тебя, что театр - мое призвание... моя душа... моя жизнь! Чувствуешь ли ты, понимаешь ли ты это, безумная женщина?
- У вас все душа! Кто вас ни позови, - вам всякий будет душа, только жена не нравится.
Рымов махнул рукою.