Однако его никто не брал, и, сверх того, Сергей Степаныч прямо сказал:
- Вам эту записку лучше представить министру юстиции.
- Я не имею чести быть известным его высокопревосходительству господину министру юстиции, - проговорил на это раболепным голосом Петр Григорьич.
- Это ничего не значит: вы лицо официальное и по интересам вашего дворянства можете являться к каждому министру! - растолковывал ему Сергей Степаныч.
- Но Егор Егорыч, - продолжал тем же тоном Крапчик, - приказал мне прежде всех быть у князя и попросить, не примут ли они участия в нашем деле.
- Нет, батюшка, нет!.. - сказал князь, отмахнувшись даже рукой. - Я болен, стар и не мешаюсь ни в чьи чужие дела.
Крапчик, слыша и видя все это, не посмел более на эту тему продолжать разговор, который и перешел снова на живописцев, причем стали толковать о каких-то братьях Чернецовых[37], которые, по словам Федора Иваныча, были чисто русские живописцы, на что Сергей Степаныч возражал, что пока ему не покажут картины чисто русской школы по штилю, до тех пор он русских живописцев будет признавать иностранными живописцами. В доказательство своего мнения Федор Иваныч приводил, что Чернецовы - выводки и птенцы Павла Петровича Свиньина[38], "этого русского, по выражению Пушкина, жука".
- Но вы заметьте, - оспаривал его Сергей Степаныч, - Пушкин же совершенно справедливо говорил об Свиньине, что тот любит Россию и говорит о ней совершенно как ребенок...
Потом стали говорить, что Жуковский несколько времени всюду ездит со стихотворениями какого-то Бенедиктова[39] и в восторге от них.
- Слышал это я, - сказал князь, - и мне передавали, что Вяземский[40] отлично сострил, говоря, что поэзия... как его?..