- Бенедиктова! - подсказал Федор Иваныч.
- Да, поэзия господина Бенедиктова похожа на мелкий ручеек, в который можно поглядеться, но нельзя в нем выкупаться.
- Я думаю, что и поглядеться даже не стоит, - отозвался насмешливо Сергей Степаныч. - Кстати, по поводу выкупаться, - присовокупил он, исключительно обращаясь к князю, - молодой Шевырев, который теперь в Италии, мне пишет и выразился так об Данте: "Данта читать, что в море купаться!.." Это недурно!..
- Очень, очень, - одобрил князь.
Крапчик едва владел собой, слушая такие рассуждения Сергея Степаныча и князя. "И это, - думал он про себя, - разговаривают сановники, государственные люди, тогда как по службе его в Гатчинском полку ему были еще памятны вельможи екатерининского и павловского времени: те, бывало, что ни слово скажут, то во всем виден ум, солидность и твердость характера; а это что такое?.." По окончании обеда, как только позволяло приличие, Петр Григорьич, почтительно откланявшись князю и его гостям, поехал в свою гостиницу, чтобы немедля же написать Егору Егорычу отчаянное письмо, в котором объявить ему, что все их дело погибло и что весь Петербург за сенатора и за губернатора. Вслед за уходом Петра Григорьича стал раскланиваться и Федор Иваныч.
- А вы на вашу службу? - сказал ему ласково князь.
- Уж восьмой час! - отвечал Федор Иваныч и удалился.
- Этот господин Крапчик, должно быть, дубина великая! - сказал князь, оставшись вдвоем с Сергеем Степанычем.
- Должно быть! - согласился тот.
- Однако он губернский предводитель дворянства, - заметил князь.