Доказательством тому, сколь тяжело было Сусанне Николаевне написать это письмо, служили оставшиеся на нем явные и обильные следы слез ее.
Аграфена же Васильевна это известие, с своей стороны, встретила почти до неприличия равнодушно.
- Ну, бог с ним!.. Что тут старикам самим маяться и других маять! проговорила она.
- Мы, конечно, - сказала Муза Николаевна, - не столько о смерти Егора Егорыча сокрушаемся, сколько о Сусанне, которая теперь должна везти гроб из этакой дали.
- Что ж за важность, довезет! - сказала и на это совершенно безучастно Аграфена Васильевна. - Я так тело-то моего благоверного на почтовых отмахала в Тулу, чтобы похоронить его тоже в селе нашем.
- Что это, Аграфена Васильевна, вы говорите?.. Как это возможно: на почтовых?.. - заметила, грустно усмехнувшись, Муза Николаевна.
- Право, на почтовых! Ничего, всю дорогу лежал благополучным манером; живой-то, бывало, часто ругался, а тут нишкнет, смирнехонек.
- Вам это легче было сделать, потому что вы долго пожили с вашим мужем, поразлюбили его, конечно, а Сусанна только что не боготворила Егора Егорыча, - разъясняла Муза Николаевна.
- О, подите-ка вы! - возразила ей с досадой Аграфена Васильевна. Боготворила его она!.. Этакого старого сморчка!.. Теперь это дело прошлое, значит, говорить можно, а я знаю наверное, что она любила Петрушу Углакова.
- Это правда, что у нее немножко кружилась от него голова, согласилась Муза Николаевна, но разве можно это назвать любовью?