Аделаиде Ивановне хотелось бы спросить еще, что почему же граф Хвостиков принял такое живое участие в его смерти, но этого уже она не посмела, да и стыдно было!
Бегушев после того ушел к себе в диванную. Нетерпение отражалось во всем существе его: он то садился на диван, то ложился на нем, то вставал и ходил по комнате, заглядывая каждоминутно в окна; не было никакого сомнения, что так нетерпеливо он поджидал графа Хвостикова. Тот, наконец, вернулся.
- Это ужас, что такое там происходит! - воскликнул он, пожимая плечами. - Но прежде всего, пожалуйста, заплатите извозчику: я его брал взад и вперед.
- Заплатят, - рассказывайте!
- Вообрази, - продолжал граф, - посреди великолепной залы лежит этот несчастный; голова у него связана серебряной проволокой, губы, щеки, нос все это обезображено!.. Тут с одной стороны полицейские... с другой попы!..
- А Домну Осиповну ты видел?.. Огорчена она? - перебил его Бегушев.
- Очень!.. - отвечал граф, но потом, спохватившись, прибавил: Натурально, что любви к мужу у ней не было, но ее, сколько я мог заметить, больше всего возмущает позор и срам смерти: женатый человек приезжает в сквернейший трактиришко с пьяной женщиной и в заключение делает какой-то глупый salto mortale!.. [смертельный прыжок!.. (лат.).] Будь у меня половина его состояния, я бы даже совсем не умер, а разве живой бы взят был на небо, и то против воли!
На этих словах граф остановился: он заметил, что на глазах Бегушева навернулись слезы, из чего и заключил, что они были вызваны участием того к Домне Осиповне.
- Вообще, mon cher, - снова продолжал граф, - я бы советовал тебе съездить к новой вдовице, - по словам священного писания: "В горе бе, и посетисте мене!"
Бегушев ничего не отвечал на перевранное графом Хвостиковым изречение священного писания, а встал и несколько времени ходил по комнате.