- Федор! Самовар! Живей! - крикнул Калинович и опять привлек к себе Настеньку, посадил ее около себя, обнял и начал целовать.
На глазах его снова навернулись слезы.
- Ах, какой ты истеричный стал! Ведь я теперь около тебя; о чем же плакать? - говорила Настенька.
Федор принес нечищеный самовар и две старые чашки.
- Перестань же, я чаю хочу. А ты хочешь? - прибавила она.
- Да, налей и мне! Ты давно уж меня не поила чаем, - отвечал Калинович.
- Давно, друг мой, - сказала Настенька и, поцеловав еще раз Калиновича, села разливать чай. - Ах, какие гадкие чашки! - говорила она, тщательно обмывая с чашек грязь. - И вообще, cher ami, посмотри, как у тебя в комнате грязно и нехорошо! При мне этого не будет: я все приведу в порядок.
- Не до чего было: умирать сбирался... - отвечал Калинович.
- Этого не смейте теперь и говорить. Теперь вы должны быть счастливы и должны быть таким же франтом, как я в первый раз вас увидела - я этого требую! - возразила Настенька и, напившись чаю, опять села около Калиновича. - Ну-с, извольте мне рассказывать, как вы жили без меня в Петербурге: изменяли мне или нет?
- Не до измен было! - отвечал Калинович, скрыв притворным вздохом нетвердость в голосе.