Он знал, что ничем так не мог напугать мать, как своим намерением уехать в Петербург. Аполлинария Матвеевна больше всего на свете хотела, чтобы сын остался при ней, получил бы у них в губернии какое-нибудь выгодное место, женился бы на богатой невесте, и оба бы, он и невестка, ужасно к ней были почтительны.
— Вы ни звука, ни весточки не будете получать обо мне! — говорил он.
— Ну, Бог с тобой! Бог с тобой! — говорила Аполлинария Матвеевна и затем заревела.
Этого Бакланов решительно не мог вынести.
— Это чорт знает что такое, — говорил он, уходя из комнаты и хлопая дверьми.
Он опять пришел в овин к Маше.
— Ну, я говорил матери: не выдадут… — сказал он, полагая, что угроза его подействует на Аполлинарию Матвеевну.
— Нет, барин, как не выдадут?.. Выдадут!.. — сказала Маша и еще больше расплакалась.
Бакланова окончательно это взбесило.
— Это не жизнь, а каторга, — произнес он, уходя из овина.