И Кузьмин захохотал. Бакланов тоже засмеялся; он любил этого старого артиллериста за его характер истинного воина; он мог жить и думать под огнем спокойно и обыкновенно, лишь слегка более воодушевленно, потому что все близкие люди своей части тогда делаются особо дорогими для сердца.
— Сейчас мы им всем новую засечку сделаем, а потом я им дам жару, они у меня отсверкаются! Я их в мусор пущу! — погрозил Кузьмин.
— Не надо, это бессмысленно, береги лучше свои пушки для будущего дела, — сказал Бакланов. — Завтра мы через этот город вперед пойдем.
— Ну-ну, Алексей Алексеевич…
Блиндаж заскрипел в древесных пазах от недалекого разрыва снаряда.
— Чего они щупают? — спросил Бакланов.
— А пускай выскажутся: мои ребята запишут их речь, а потом мы их по зубам.
— Я же говорю тебе, что не надо пока ничего, надо терпеть огонь молча. Любите вы палить, пушкари, прямо как дети огонь зажигать…
— Ага. Ну не надо. Разреши доложить, Алексей Алексеевич, о действиях моих самоходок.
Кузьмин взял карандаш и сделал на плане города две пометки: