— Тут война, товарищ Толокно! — сказал капитан.
— Известно, товарищ капитан! — ответил Толокно. — А тут саперы Красной армии, а у саперов обе руки — правые: одна камень долбит, а другая стреляет…
Подработанные сидни-камни трогались с вековых своих мест и жесткою силой людей угонялись прочь.
Разгромоздив перекат от этих камней, капитан прошел поперек потока и освидетельствовал его, желая убедиться, что проход вброд будет свободен.
Саперы вышли из воды под обрыв неприятельского берега. Враг занимал позиции несколько далее берега, и под обрывом было спокойно. На воздухе саперы враз обмерзли и обледенели, но вскоре они отогрелись и им стало жарко в работе. Саперы взяли в лопаты глинистый береговой отвес и начали въедаться в него пологой траншеей, чтобы танки без усилия могли выйти здесь из реки и помчаться в сторону врага.
Полушубки оттаяли на саперах, и с них пошел пар. Капитан Смирнов время от времени измерял пологость траншеи, чтобы не рыть лишнего, но и не затруднить танковых моторов, и смотрел на своих бойцов.
Еще недавно эти люди заново построили свою родину; их руки не могли бы столь много работать, и тело не вытерпело бы постоянного напряжения, если бы сердце их не было связано тайным согревающим чувством со всей своей родиной.
Мины и пулеметные струи стремились через головы саперов на перекат и там поражали воду, лед и одинокое тело сапера Нечаева.
«Сколько один Иван Толокно настроил в своей жизни построек и всякого добра?», думал капитан Смирнов.
И он спросил об этом у Толокно, рушившего сейчас грунт впереди себя, как плуг в пароконной упряжке.