— Построены-то они еще прежде, Алексей Алексеевич, — ответил артиллерист, — но не все еще жить пущены, многие нас молча ожидают. Да не в этом сомнение. Сомнение у меня, Алексей Алексеевич, в том: почему у них и мертвые потом живут? Я накрывал огнем в прах, — и доты были и огневые точки, — а они ставят сызнова в развалины новые пушки и опять живут. Откуда у них питание туда идет, по какой трубе?
— Заходи, Евтихий Павлович, мы подумаем, — сказал Бакланов.
Действительно, каким способом немцы производили замену разбитых пушек новыми, питали их боеприпасами, комплектовали свежими расчетами, приспосабливали под доты прочные здания или ставили огневые средства в руинах? Как это происходило, если наблюдение с земли и с воздуха не обнаруживало никакой деятельности и движения противника на поверхности?
Артиллерийский полковник Кузьмин, войдя в блиндаж, сразу спросил:
— Елисей, что есть сорок и что есть ничто?
— Сорок, товарищ гвардии полковник, есть сумма от сложения ручьев, протоков и речек, что перешел с боем, а также и спокойно, наш полк в прусской земле, — сообщил Елисей.
— Точно, — вспомнил полковник Бакланов.
— А ничто есть пространство меж нами и противником. Вот что ничто.
— В этом ничто вся сумма-то и содержится, где вычитают нашего брата-солдата, — улыбнулся полковник Кузьмин.
Полковники стали вдвоем рассматривать план старого немецкого города.