Дядя Егор простился со спутниками и сразу пропал во тьме.
Тоня взяла отца под руку:
- Все не ладишь с Михаилом Максимовичем, папа?
- Не стал ладить, дочка… Ведь скажи, какая дружба была! И жалко человека. После несчастья своего никак не оправится… И досада на него берет. Из-за старой шахты, из-за Лиственнички, разлад у нас пошел. Золото там чистое, богатое было. Не может быть, чтобы всё выбрали… Большая охота у меня Лиственничку пощупать.
- А другие рабочие что говорят?
- Из стариков многие со мной согласны. Да и дядя Егор… Хоть из осторожности возражает, но сам о том же задумывается. А я-то уверен, что прав, Тоня. Нынче всюду люди добиваются, чтобы получше работать, чтобы поднять хозяйство… Что же мы-то? Какой подарок государству был бы… Эх!..
Николай Сергеевич говорил с горячностью и болью. Тоня поняла, что это не его постоянное, подчас излишне суетливое и напрасное беспокойство о деле, а глубокая убежденность в своей правоте.
- Не горюй, папа, - сердечно сказала она. - Надо бы нам, комсомольцам, в этом деле разобраться, да время сейчас у нас трудное. Вот погоди, сдадим экзамены - может, удастся помочь…
- Ну нет, не согласен! - решительно сказал Николай Сергеевич. - И так не в свое удовольствие живете, все для людей стараетесь. Нечего вам из-за наших стариковских дел голову ломать.
- Дела-то эти не стариковские, а государственные, сам говоришь, - суховато отозвалась Тоня.