- Ты что же это, шутки шутить вздумала? - загремел он. - В чем дело, я хочу знать! Я десять лет работал, чтобы тебе образование дать… - Он задохнулся, закашлялся и продолжал сквозь кашель: - Имею я право спросить, как ты решила своей судьбой распорядиться?
- Николай Сергеевич, не расходись, - сказала побледневшая Варвара Степановна. - Спокойно об этих делах надо поговорить, обсудить все…
- Спокойно? - взвился Николай Сергеевич. - Это ты спокойно можешь говорить во всех случаях жизни. Ты ничего к сердцу близко не принимаешь… Первая потатчица! Была бы мать у нее разумная, не дожили бы до таких фокусов!
- Маму не трогай, пожалуйста, она здесь ни при чем, - нахмурясь, сказала Тоня.
- Вот как! Значит, ей от меня, злодея, защита требуется? Ты, чем мать выгораживать, изволь отвечать, что задумала! Слышишь?
- Слышу… Сейчас отвечу…
Тоня посмотрела на красное, взволнованное лицо отца, и ей стало так жаль его, что она вся подалась вперед, и голос ее стал глубоким и тихим, но прямо сказать, что не может расстаться с другом, она не посмела.
- Папа, ты выслушай только и пойми. Не могу я уехать… Я на шахту решила идти работать. Люди сейчас прииску нужны…
Она хотела рассказать отцу, как запомнились ей слова Кычакова, как увлекла ее работа на дамбе весной и недавно на воскреснике, как глубоко, всем сердцем поняла она Мохова и задумалась над судьбою Лиственнички. Но Николай Сергеевич ничего не хотел слушать.