У Льва Александровича были несмѣтныя знакомства, но всѣ они были служебныя или дѣловыя. Съ нимъ видѣлись въ канцеляріи и въ разныхъ коммиссіяхъ, его ловили чуть-ли не на порогѣ, но домъ его оставался для всѣхъ закрытымъ. Только Корещенскій иногда забѣгалъ къ Натальѣ Валентиновнѣ, чтобы поцѣловать ея руку, но оставался не больше пяти минутъ. Онъ всегда торопился. Онъ былъ заваленъ работой пожалуй еще больше, чѣмъ самъ Левъ Александровичъ. Его имя постоянно фигурировало въ коммиссіяхъ; казалось, безъ нero не могло обойтись ни одно государственное дѣло, всюду былъ важенъ его голосъ.
Поэтому Наталъя Валентивовна дѣятельно поддерживала переписку съ югомъ. Тамъ остались въ сущности всѣ ея друзья.
Отъ Зигзагова она получала письма часто и всѣ они были полны лирическихъ изліяній, впрочемъ, большею частью мрачнаго свойства. Изъ этихъ писемъ она, наконецъ, поняла, до какой степени Максимъ Павловичъ былъ одинокимъ человѣкомъ. Онъ писалъ ей.
«Послѣ вашего отъѣзда я почувствовалъ себя камнемъ. Меня окружаетъ шумное общество и все это милыя, молодыя лица, я понимаю ихъ стремленія, моя голова связана съ ними тысячами нитей. Но только голова, голова. Я чувствую, что для нихъ я слишкомъ зрѣлъ. Они не понимаютъ моей скептической усмѣшки. Они не понимаютъ, что можно увлекаться благородной идеей, можно даже жертвовать для нея своимъ личнымъ благомъ, не вѣря въ ея осуществленіе.
Да, такова странность моей души. Я скептикъ отъ головы до ногъ и въ то же время я увлекаюсь, я способенъ горѣть и лѣзть на стѣну.
„Увлекающійся скептикъ“ — вотъ, можетъ быть, самая неестественная фигура, какую вы когда либо встрѣчали. Вы не понимаете? Ну, такъ я объясню вамъ въ одномъ словѣ: красота.
Вѣдь увлеченіе идеей, это удивительно красивая вещь, это самое высшее проявленіе красоты. А она, голубка, всегда была моимъ кумиромъ. Можетъ быть, изъ за нея я и одинокимъ остался, и останусь на всю жизнь, если она продлится.
Ибо въ живомъ человѣкѣ красота осуществляется крайне несовершенно и грубо. Какъ бы ни была прекрасна женщина, но когда я подхожу къ ней поближе, то не могу не разглядѣть въ ней животнаго и оно то все губитъ. Оно живетъ во мнѣ и въ васъ и даже… даже въ его превосходительствѣ, господинѣ министрѣ.
Но идея, она можетъ быть божественно прекрасна, она лишена плоти и она никогда не бываетъ грубой и животной.
И знаете что: вы мнѣ кажетесь почему-то такой же прекрасной, какъ идея. Въ васъ я не видѣлъ того, что отталкиваетъ меня отъ другихъ женщинъ. Вамъ я поклоняюсь, какъ вѣрующій жрецъ поклоняется своему идолу. И вотъ почему теперь я такъ нестерпимо одинокъ».