— Значитъ, ты встрѣтилъ уже такую закрытую передъ тобой дверь?
— Да, милая Наташа, я… я ее почувствовалъ. Я слишкомъ тонко чувствую. Я не стучался въ ту дверь, потому что для меня постучаться и не видѣть ее тотчасъ раскрытой настежь, это было бы пораженіемъ. А ты… Ты развѣ была бы противъ этого? Это было бы для меня неожиданностью, Наташа?..
— Какъ я могла бы быть противъ этого? Я — твоя жена. Я этого хотѣла, это мое счастье. Я тутъ во всемъ выигрываю. И обо мнѣ тутъ даже говорить не приходится. Но иногда мы дорожимъ нашимъ представленіемъ больше, чѣмъ фактомъ, Левъ Александровичъ.
— Что это значитъ?
— Ты вселилъ въ меня такое красивое представленіе: я дамъ имъ мою работу, мой умъ, мою энергію, а до моей личной жизни имъ нѣтъ дѣла. Если же они захотятъ наложитъ руку на нее, то я просто уйду. Таковъ былъ смыслъ того, что ты говориль мнѣ и съ чѣмъ ты ѣхалъ сюда.
— Погоди, Наташа… Да, да… Я этого и теперь не отрицаю. Если они захотятъ наложить руку… Но никто, увѣряю тебя, никто и не думаетъ налагать руку. Я самъ это дѣлаю и именно для того, чтобы никто не смѣлъ сдѣлать это.
— Ну, милый Левъ Александровичъ, согласись, что это софизмъ. Въ концѣ концовъ ты дѣлаешь уступку. Только ты, какъ человѣкъ умный и предусмотрительный, хочешь сдѣлать это раньше, чѣмъ отъ тебя потребуютъ. Но ты знаешь, что непремѣнно потребуютъ. Значитъ, это уступка.
— Нѣтъ, Наташа, нѣтъ. Это тактическій пріемъ. Такъ умный полководецъ среди наступленія вдругъ ведетъ свое войско обратно, дѣлая видъ бѣгства, но это не бѣгство, а лишь пріемъ, чтобы обмануть непріятеля.
— Милый, не будемъ спорить; вѣдь, въ сущности, это споръ отвлеченный, а то, къ чему ты теперь стремишься, для меня счастье. Но все-таки согласись, что отъ того величественнаго строгаго изваянія, такого цѣльнаго и законченнаго во всѣхъ своихъ частяхъ, этимъ отламывается кусокъ мрамора и оно уже будетъ стоять безъ руки или безъ ноги… Не спорь, не спорь, у насъ еще есть кой-что по важнѣе, о чемъ надо споритъ… Скажи, ты уже затѣялъ переговоры съ Мигурскимъ?
— Какимъ образомъ ты узнала это?