Последние, со своей стороны, действовали солидарно с лидерами орлеанизма и легитимизма, которым надоела тактика бесплодного воздержания и которые решили перейти к активным действиям и присягнуть императору, чтобы проникнуть в Бурбонский дворец. Тьер, более подвижной и честолюбивый, чем когда бы то ни было, снова вмешался в избирательную свалку; озабоченный, в сущности, не столько восстановлением Орлеанской династии, сколько стремлением к достижению власти; сгорая желанием угодить католическому большинству страны; напуганный притом в своем патриотизме быстрым ростом итальянского объединительного движения, которое явилось прелюдией германского объединения; проникнутый, наконец, глубокой антипатией к политике свободной торговли Наполеона III, — он поставил во главе своей программы сохранение светской власти папы и возвращение к системе протекционизма.

Что касается демократов всех оттенков, которые одобрительно относились к итальянской революции и к политике торговых договоров, то, так как они прежде всего стремились разрушить империю или принудить ее принять их условия, они находили уместным действовать заодно со старыми партиями против общего врага. Таким образом составился Либеральный союз, с помощью которого республиканцы помогли Тьеру быть выбранным в Париже, Берье — в Марселе и Ланжюинэ — в Нанте, тогда как монархисты или клерикалы оказали поддержку кандидатурам Жюля Фавра, Жюля Симона, Мари, Глэ-Бизуэна, Геру и Гавена.

Общие выборы 31 мая и 1 июня 1863 года ознаменовались значительным успехом оппозиции и сильно подняли ее дух. Правда, они дали империи еще огромное большинство, но большинство менее покорное, менее доверчивое, менее преданное, чем в-первые годы. С другой стороны, вместо группы пяти, теперь перед правительством стояла решительная группа 35 оппозиционных депутатов (в том числе 17 республиканцев); почти все они были люди талантливые и популярные, которые скоро должны были привлечь на свою сторону новых приверженцев, При этом все прекрасно знали, что оппозиция провела бы гораздо больше своих кандидатов, если бы правительство посредством ловкого перекраивания избирательных округов не постаралось заранее нейтрализовать вотум враждебных ему городов голосами пока еще преданных ему деревень. Париж, который в 1857 году выбрал пять официальных кандидатов (из десяти), на этот раз не выбрал ни одного. В общем число голосов, поданных во всей стране за нежелательных администрации кандидатов, достигло двух миллионов. И это при условии, что печать была скована, что права собраний не существовало, что правительство фактически еще пользовалось неограниченной властью.

Эти выборы были для Наполеона III грозным предостережением. Но он, по видимому, не понял его и ограничился следующими мерами: отнял портфель у бестактного министра внутренних дел Персиньи, излишнее усердие которого немало содействовало относительному успеху оппозиции; вручил портфель народного просвещения антиклерикалу Дюрюи, что должно было понравиться демократам, но глубоко возмутить ультрамонтаиов, и, наконец, отменил должности министров без портфелей. Отныне от имени правительства перед палатами должен был выступать в качестве главного оратора государственный министр.

Только наивные люди могли думать, что эта последняя мера была со стороны Наполеона III уступкой сторонникам ответственности министров. На самом деле император просто создал таким образом должность премьер-министра с целью придать отношениям между правительством и палатами более согласованный, тесный и авторитарный характер. Он определенно предполагал, что, согласно букве и духу конституции 1852 года, министр, которому придется говорить от его имени, будет находиться в полной от него зависимости. На деле так и случилось. Новый государственный министр Бильо, останься он в живых, не играл бы в Вурбонском дворце иной роли, чем та, которую он играл там с 1860 года, — роли безответственного адвоката императора. Однако он скоро умер (октябрь 1863 г.). Преемник его, Руэр, соучастник декабрьского государственного переворота, принял эту должность, подобно Бильо, с единственной целью всегда хвалить политику императора, хотя бы для этого ему приходилось самому себе противоречить и самого себя опровергать изо дня в день, подобно этой самой политике.

Образование «третьей партии». В 1864 году оппозиция энергично возобновила в Вурбонском дворце свою кампанию против цезаризма и его политики. Ораторы демократической левой заговорили громче и решительнее прежнего; они знали, что на их стороне стоит подавляющее большинство городского населения, и для него-то они главным образом и говорили, так как еще не надеялись привлечь на свою сторону большинство Законодательного корпуса. Но могучие союзники, доставленные им старыми монархическими партиями, начали уже морально разлагать большинство, которое, не видя в этих ораторах оппозиции носителей революционного духа, охотно поддавалось обаянию их красноречия. Когда такие люди, как Верье или Тьер, не склонные снисходительно относиться к демагогии, начинали доказывать, что финансы Франции расстроены, национальные интересы скомпрометированы, армия дезорганизована, престиж и авторитет Франции во внешних делах подорваны, — и все это вследствие отсутствия необходимых свобод, которых бывший министр Луи-Филиппа требовал с умеренностью, но в то же время с энергией и убеждением, — то народные представители, до сих пор желавшие быть глухими, не только внимательно слушали ораторов, но, не сознаваясь в том, склонны были согласиться с ними. Многие в душе уже произносили формулу покаяния теа culpa (моя вина) и раскаивались в своем прежнем поведении. Среди них почти не было таких, которые в 1864 году в глубине души не оплакивали бы безумия мексиканской авантюры, но это не мешало им оправдывать ее своим голосованием.

Что касается императора и его министров, то они, невидимому, даже не догадывались, какой серьезный удар был нанесен декабрьскому режиму; они не старались придать этому режиму менее притеснительный и менее произвольный характер. Император, неоднократно заявлявший, что декрет 24 ноября является лишь началом эры свободы, не был, по-видимому, склонен к новым уступкам. И увенчание здания откладывалось в долгий ящик. Если нетерпеливые люди заявляли, что на выборах 1863 года страна высказалась в пользу свободы, то, по словам государственного министра, настоящим основоположником свободы являлся Наполеон III. «Разве не император, — воскликнул он, — первый поднял это знамя? И не для того он его поднял, чтобы затем дать ему упасть в грязь, а для того, чтобы утвердить его на прочном основании законов». Между тем единственным доказательством либеральных намерений императора было в тот момент внесение в Законодательный корпус законопроекта о рабочих стачках, который разрешал устройство стачек, но не признавал рабочих организаций и тем самым являлся для стачечников в полном смысле слова ловушкой, как это доказал Жюль Фавр[90].

Немного позднее (август 1864 г.) процесс «тринадцати», возбужденный против главных членов комитета, успешно поддерживавшего кандидатуры Гарнье-Пажеса и Карно, показал, какую свободу правительство намерено предоставить своим противникам в области избирательной пропаганды. Вот, наконец, в каких обескураживающих выражениях заговорил император (при открытии сессии 1865. года) о реформах, которых страна ждала так нетерпеливо: «Будем твердо охранять основы конституции; будем противиться крайним стремлениям тех, кто вызывает перемены с единственной целью разрушить то, что мы создали. Утопия находится в таком же отношении к добру, в каком иллюзия находится к истине; а прогресс вовсе не является осуществлением более или менее остроумной теории, а практическим приложением результатов опыта, освященных временем и признанных общественным мнением». Остроумная теория, на которую намекал Наполеон III, теория, с таким блеском изложенная Тьером в Вурбонском дворце за год перед тем, была теорией парламентского режима.

Конвенция 15 сентября и Силлабус. Вызывая таким образом раздражение демократической и либеральной партий, Наполеон III в то же время, снова пробуждал своими словами и действиями вражду клерикальной партии, несколько утихшую с 1862 года. В области внешней политики его неловкие и бесплодные усилия в пользу — Польши и Дании восстановили против него правительства почти всех великих держав. Единственный союз, на который он мог в это время рассчитывать, был союз с Италией. Вот почему он заключил с Италией конвенцию (15 сентября 1864 г.), по которой он обязался в двухлетний срок отозвать из Рима свои войска, взамен чего Виктор-Эммануил обязался не нападать на владения, остававшиеся за «святым престолом».

С этого момента возмущенный Пий IX старался всячески, насколько это от него зависело, усилить политические затруднения, из которых приходилось выпутываться императору французов. Этим объясняется издание энциклики Quanta сига и резюмировавшего ее Силлабуса (8 декабря 1864 г.), документов, переносящих нас в средние века и решительно отрицающих все завоевания революции. В этом манифесте папа осуждал не только права совести, философии и науки, но и самые элементарные принципы государственного права, которые провозгласила Франция 1789 года и которые, следуя ее примеру, признало большинство европейских государств. Папа заявлял, что церковь представляет собой совершенное общество, во всех отношениях независимое от светской власти, что она стоит выше государства и что ей одной принадлежит право руководить воспитанием народа; папа отвергал учение о народном верховенстве и принцип всеобщего избирательного права, свободу некатолических исповеданий, свободу печати и слова; он требовал предоставления церкви карательной власти, а также предоставления духовной власти (в случае ее конфликтов с. властью гражданской) таких прав, которые современные правительства признают только за гражданской властью. Папа хотел, чтобы церкви дано было право вмешиваться в область гражданского законодательства с целью, например, устранения из него всех постановлений, благоприятных для протестантов и евреев; он осуждал гражданский брак. В конце он отвергал положение, что «римский первосвященник может и должен примириться и вступить в сделку с прогрессом, либерализмом и современной цивилизацией».