Леонора с бароном часто просиживали часами у постели Ридинга. И однажды они оба опустились на колени, и Браатц сказал:
– Призываю в свидетели Господа Бога, Ридинг, – торжественно произнес он, – что я сделаю Леонору счастливой! Я буду любить ее, и беречь так, как только вы один, Ридинг могли бы это сделать.
Леонора ничего не сказала, она только устремила свои прекрасные глаза в блаженную даль, где ее воображению рисовались золотые дни будущего счастья.
Одному Богу известно, что почувствовал Ридинг в эту минуту… Верно только то, что с этого мгновения он ушел в себя, замкнулся, постарел вдруг сердцем и почувствовал себя одиноким и никому не нужным…
Таким он и остался навсегда…
Но еще прежде, чем Браатц сделался мужем своей прекрасной невесты, Ридинг возвратился в свое имение, чтобы уже никогда более не выезжать оттуда.
Он ни с кем не заводил знакомств. Пуще огня он боялся встретить в людях сожаление о себе. С течением времени он стал настолько раздражительным, что одна мысль об убожестве наносила ему болезненный укол в сердце.
Он вел крайне печальную жизнь в одиночестве, отдавая распоряжения, сидя на стуле, а остальное время разъезжал в кабриолете по тенистым дорожкам своего прекрасного, уединенного парка.
Ридинг интересовался только всякими нововведениями в сельском хозяйстве, сведения о которых он прочитывал из газет и журналов, которые выписывал из столицы.
Но было нечто, могущее вывести Ридинга из тяжелой апатии! То были письма Леоноры, которые доставляла ему почта в определенные сроки!…