Через несколько минут оба, фон Герштейн и управляющий, были уже у берега.
К ним потянулись руки, чтобы помочь выбраться на берег, но Геллиг ловко подхватил полковника под спину и вынес на берег.
Следом за ними вышел из воды и Блендорф, держа в руке завоеванную розу, но на него никто не обратил внимания, даже госпожа фон Герштейн, немного сконфуженная последствием своей глупости, чуть не стоившей жизни ее мужу.
Она теперь стояла, склонившись над ним, в изящной и строго продуманной позе.
С полковником ничего серьезного не произошло: он только наглотался воды и, естественно, перепугался.
Когда Геллиг бережно опустил его на песок, он раскрыл глаза и был в состоянии разговаривать, Но он тотчас же лишился бы сознания, если бы имел представление о том, какую печальную картину старческой слабости он изображает из себя в данный момент.
Губы у него побелели до синевы, а мокрые волосы, свесившиеся на одну сторону, открывали череп, обезображенный огромных размеров лысиной.
Он весь дрожал, как в лихорадке, частью от холода, частью от чрезмерной затраты физических сил.
Наряду с этим его терзала невеселая мысль, настолько надоедливая, что он поспешил встать и, унимая неприятную дробь стучавших от озноба зубов, сказал, обращаясь к спасшему его человеку:
– Если вы, господин управляющий, рассчитываете на мою благодарность, то жестоко ошиблись! – сердито проговорил он.