Все настолько опешили от неожиданности, что молчали. Только Полина вспыхнула, сделав движение в сторону отца, но фон Герштейн продолжал:
– Кто вас просил, милостивый государь, вмешиваться в мои развлечения, могущие доставить мне удовольствие? Чего ради вы повредили моей установившейся славе первого пловца в стране! Зависть что ли толкнула вас на это?
Присутствующие, вспомнив недавнюю сцену, когда „первый пловец в стране“ захлебывался водой, невольно улыбнулись.
Но полковник все еще не мог успокоиться и продолжал, не обращая ни на кого внимания:
– Если же вы хотели показать свои таланты миру и блеснуть ими, то вам стоило бы заявить об этом, и тогда баронесса, из уважения к моей дочери, разрешила бы вам вступить со мной в состязание! Так то, молодой человек!
Это уже было слишком…
Темные тучи негодования собрались на лбу барона Рихарда, и он уже готов был вспылить, но Полина предупредила его.
Она направилась к своему опекуну, как вдруг баронесса сказала:
– Пожалуйста, мсье Геллиг, не обращайте внимания на моего мужа, не слушайте его!… И если он не хочет вас поблагодарить, то примите мою благодарность!… Я, Сусанна фон Герштейн, – напыщенно продолжала она, – сердечно благодарю вас, а Блендорф должен уступить вам свою розу!
– Спасибо, достоуважаемая баронесса, – поклонился Геллиг, – но принять знак вашей внимательности я отказываюсь! Я не достоин этого дара, так как мне, откровенно должен вам признаться, никогда и в голову не пришло бы бросаться в воду за этой розой! Я ведь человек не светский, и мне до этой розы нет дела, как и до благодарности вашего супруга, господина фон Герштейна. Я нисколько не рассчитывал ни на чью признательность, да и не думал об этом, бросаясь в воду! – холодно окончил он.