— Ну! не тебя — себя угощаю. Мужичок подал старшине чайную чашку, редьку и солонку.
— Вот!.. и потолкуем тожно… Важно! — произнес старшина, выпив чашку водки.
Старшина стал закусывать редькой и начал разговор с мужичком насчет лесу.
— А што ж, старшина, Яковлеву-то? — спросил писарь.
— Веди!.. Эй, Гаврило! веди Яковлеву! Живо веди, черт те дери! — кричал старшина.
Немного погодя в большую комнату была введена женщина лет тридцати пяти… Это была измученная женщина, с посинелым лицом, подбитыми бровями, босая, в изорванном сарафанишке. Всякий поглядел на нее и с состраданием, и с отвращением.
— Што?! опять ты меня в правленье! — кричал ее муж, подошедший к ней с кулаками.
— Не трожь!.. Разберем коли, тогда и бей, — унимали мужа крестьяне.
Тот отошел и начал ругать свою жену. Его кое-как уняли.
Вышедшие из присутствия, то есть третьей, угловой, комнаты, старшина сел на стул у одного стола, крестьяне стали во всю длину стены, женщина очутилась между крестьянами и старшиной. Я стоял за крестьянами.