Чего только нельзя было бы еще рассказать о нелепых, суеверных, бессмысленных убеждениях людей, живущих в провинции и в деревнях! Тема эта неисчерпаема! Удовольствуемся, однако, вышеприведенной картиной.

Вот, значит, каков человек, дорогие братья! Вот существо, которое вы считаете властелином мира и судьбе которого вы завидуете! Ах, вы были бы во сто раз счастливее его, если бы он своим существованием не смущал покоя всей природы! Это порабощенный, скованный, дрожащий, истязуемый и преследуемый раб, ежеминутно рискующий погибнуть от веревки, железа или огня, имеющий несчастие предвидеть все грозящие ему бедах и миллионы раз переживать их еще до того, как они наступают. Если он избегает их, то он полон страха перед естественными несчастиями. С детства он предвидит случайную или естественную смерть, и это отравляет все его радости. Религия умножает его страхи, так как число утешаемых ею столь незначительно, что может не приниматься в расчет. Его законы так плохо составлены, что причиняют в десять раз больше зла, чем предупреждают. Наконец, его ум так извращен, что если бы он прочел это письмо, содержащее одну голую правду, он сказал бы с презрением: сразу видно, что это писала обезьяна!.. Если бы, однако, эту правду написал кто-нибудь из ему подобных, то он стал бы травить его, обвиняя в ниспровержении всех устоев. Но, к счастью, я обезьяна и поэтому не подчиняюсь его издевательским законам, его нелепым предрассудкам. Я могу молоть, по его мнению, вздор, не опасаясь ни веревки, ни колеса, ни костра… Кстати, о костре. Знаете ли вы, что вопреки божественному законодателю, столь человечному, смиренному, кроткому, толерантному, в Малакке безжалостно сжигают всех, чьи воззрения отличаются от воззрений испорченных священнослужителей этой суеверной нации?{71} Их же воззрения чрезвычайно далеки от истинной христианской веры, и я охотно готов поверить, что если бы туда явился сам Христос проповедывать свое учение, то его бы схватили, доставили в святую инквизицию и, облачив в одежду осужденных, сожгли бы, разве только он сам избавил бы себя от казни. Во Франции я могу рассуждать. Зато в стране альгарвов{72}, несмотря на то, что я обезьяна, я был бы сожжен, как вдохновленный дьяволом, которого я не знаю и который вовсе не стремится обладать бедными обезьянами, так как у нас нет души, которую можно было бы жарить и поджаривать в аду, — ужасном местопребывании, где, к счастью, ни я, ни вы, мои братья, никогда не очутимся. Это местопребывание, однако, вполне достойно людей. Они сами почувствовали, что, как ни несчастны они в этом мире, этого еще недостаточно, чтобы наказать их за их злобу, за все страдания, которые они причиняют себе подобным, а также бедным животным.

Прощайте, дорогие братья. Желаю вам покоя, хорошей пищи, свободы и — прибавлю еще — вековечного неведения.

Комментарии

1

„Южное открытие“ принадлежит к числу тех произведений Ретифа, о которых сам он почти не упоминает и относительно которых не приводит почти никаких материалов. Лишь в последнем томе своей автобиографии, при последовательном перечислении всех своих сочинений, он сообщает следующие данные о времени и обстоятельствах составления своей утопии: „Я был болен, когда начал писать это произведение, прежде чем приступить к „Современницам“, и во время печатания „Отцовского проклятия“. Я написал роман Викторина, забавляясь по утрам в постели. Закончив рукопись, я приступил к своим новеллам, некоторые из коих я составил еще в 1778 г.“[35]. В одном предыдущем обзоре своих работ Ретиф также указывает, что приступил к этому произведению в 1779 г. в больном состоянии и написал его частично в постели. Опубликовано же „Южное открытие“ было, как мы уже знаем, в 1781 г.

Что касается внешнего обрамления своей утопии в виде повествования о летающем человеке, то, по утверждению Ретифа, он составил историю Викторина на основе аналогичного рассказа, слышанного им еще в детстве от одного из пастухов своего отца, с которым он мечтал также о том, что́ стали бы они делать, если б имели крылья, причем пастух развивал проект похищения девушек соседней деревни и перенесения их на какую-нибудь скалу, окруженную лесами[36]. Трудно, однако, предположить, что роман о летающем человеке был написан Ретифом лишь под влиянием этих смутных детских воспоминаний. Не следует забывать, что вторая половина XVIII столетия — эпоха интенсивных опытов в области аэронавтики. Правда, произведение Ретифа было написано до появления в 1783 г. первых аэростатов братьев Монгольфье, Шарля и Робера, и даже до изобретения Бланшаром „летающего корабля“, первое извещение о котором появилось в печати лишь в августе 1781 г. Однако не следует забывать, что опыты в этом направлении производились еще и раньше. Еще в 1742 г. маркиз Баквиль совершил попытку полета при помощи изобретенных им крыльев, о которой упоминает сам Ретиф в опущенном в настоящем издании предисловии к „Южному открытию“. Объявив, что в известный день он совершит перелет через Сену, маркиз Баквиль, действительно, бросился, на глазах огромной толпы, из окна своего дома и, работая крыльями, направился к Тюльерийскому саду, пересекая наискось Сену. Пролетев, однако, около трехсот метров, он вдруг остановился и вслед за тем с грохотом упал на крышу речной бельемойки, сломав себе ногу. Еще в семидесятых годах аббат Дефорж объявил об изобретении „летающего кабриолета“, описанного в современных ему журналах. Насколько в то время широкие круги общества интересовались проблемой воздухоплавания, видно из мемуаров маркиза д’Аржансона, писавшего, что он „убежден, что одно из первых открытий, которое будет сделано, быть может еще в нашем веке, — это искусство летать“, и размышлявшего о последствиях.

Проблема воздухоплавания разрабатывалась и в художественной литературе. Так, в 1763 г. появился перевод английского романа „Les hommes volants, ou Aventures de Pierre Wilkins“, посвященного описанию летающих людей, с соответствующими иллюстрациями. Еще несомненнее влияние на Ретифа в этом отношении французского писателя предыдущего столетия Сирано де-Бержерака, с произведениями которого он, по собственному свидетельству[37], был очень хорошо знаком и которыми очень интересовался в связи со своими натурфилософскими воззрениями. Сирано как в своей „Комической истории государств и империй Луны и Солнца“, так особенно в своем „Путешествии на луну“ описывает и упоминает целый ряд летательных аппаратов, из коих некоторые по своему принципу напоминают даже будущие аэростаты[38]. Среди этих аппаратов имеется, в частности, один, движущийся при помощи больших крыльев и похожий в этом отношении на летательную машину Викторина[39].

Вполне понятно также, почему Ретиф избрал местом действия своего произведения южное полушарие. В XVII—XVIII столетиях, в эпоху развития торгового капитала и колониальных захватов, южное полушарие издавна служило излюбленным местом действия различного рода утопических романов, начиная с Вераса д’Алле, поместившего свое идеальное государство севарамбов на австралийском континенте. Во второй половине XVIII века, в связи с путешествиями упоминаемого самим Ретифом капитана Кука, в самых широких кругах общества наблюдался повышенный интерес к новым открытиям в южном полушарии. Открытия эти служили модной темой разговоров, причем циркулировали самые невероятные слухи. В 1776 г., накануне появления произведения Ретифа, Метра писал в своей „Секретной корреспонденции“: „Говорят о необыкновенном открытии в южных землях. Там нашли большую цивилизованную империю“. Неудивительно поэтому, что Ретиф помещает как империю Викторина, так и государство мегапатагонцев по ту сторону экватора.

Столь же легко объяснимы, в условиях литературы эпохи, и содержащиеся в „Южном открытии“ описания народов-великанов, кораблекрушений, жизни на необитаемых островах и тому подобные материалы, обнаруживающие очевидное влияние столь высоко ценимого Руссо „Робинзона“, а также Свифта. С этой точки зрения „Южное открытие“ может даже рассматриваться как один из образцов столь обильной в XVIII столетии приключенческой литературы подобного рода.