И пан Плишка метался в тоске.
Бывали холодные, хмурые, полные изнеможения, как износившиеся машины.
И пан Плишка… пан Плишка молился.
Ночи были — как вопли отчаяния.
Вечера — как тягостный предсмертный бред.
А утра наступали тихие, слезливые, безнадежно печальные — и пан Плишка уже не плакал, не молился, только смотрел куда-то вдаль: там!
А уехать не мог: его удерживал на фабрике страх.
Да, пан Плишка боялся фабрики.
Он ни на что не мог, не смел решиться, его связывал по рукам и ногам этот необъяснимый страх.
«Да что я там буду делать?» — спрашивал он себя тысячу раз. Но все чаще заглядывался на поле и небо. По вечерам же сидел перед домом и смотрел на фабрику, на темные громады стен, которые подмяли под себя землю и беспощадно давили и высасывали ее. Все чаще пан Плишка ощущал в себе сутолоку этих бесконечных цехов, грохот и напряжение машин. И все больше мучило его сознание своего бессилия, все покорнее смотрел он на железные профили…