Среди ночи Гущин будит Абалакова. Рука распухла, повязка врезалась в живую ткань. Абалаков с трудом разрезает ножницами твёрдый от засохшей крови бинт, меняет повязку.
Утром преодолевают последние метры шестого «жандарма» и выходят на его вершину. Узкий длинный фирновый гребень, местами острый, образует переход с ребра на гигантские фирновые поля вершинного массива.
У начала гребня — маленькая площадка. На ней Абалаков и Гущин устанавливает две палатки — лагерь «6400».
Страшное ребро форсировано. Они — на его верхней грани. С одной стороны — обрыв в цирк Сталина, в мульду, откуда идут лавины. С другой стороны — отвесный склон к ледопаду Орджоникидзе.
Они уже выше почти всех окружающих вершин. Они смотрят сверху вниз на сахарную голову пика Орджоникидзе, у подножья которого разбит ледниковый лагерь. Лавины, всегда шедшие сверху, рождаются теперь где-то внизу под ними.
Весь мир — ниже их. И только вершина пика Сталина высится над ними больше, чем на километр. Её снежный массив, закрывая половину горизонта, подымается вверх мягкими уступами, сверкающими на солнце перекатами безграничных фирновых полей.
Миллионы лет тому назад в вулканических сдвигах, в судорогах, остывания расплавленной магмы, жидкого нутра нашей планеты, наморщилась здесь земная кора складками горных хребтов. Миллионы лет грызли ветры и туманы, морозы и жар солнечных лучей эти складки, создавая ущелья и крутые склоны, острые гребни и вершины, и среди них — высочайшую из всех, пик Сталина.
Когда глетчеры, совершая своё великое наступление на лицо земли, ползли с севера, от полюса, к югу, льды и снега одели её — эту высочайшую вершину — в броню фирна.
Тысячелетия стояла она, недоступная, недостижимая, сверкая на солнце ледяным холодом своих граней.
И теперь два пигмея, два ничтожно маленьких существа копошились на скалистой площадке у самых подступов к ней, собираясь нарушить её тысячелетний покой.