— А вотъ это отъ меня прибавка!
— За что же, и почему ты меня бьешь? — взмолился Мустафа, у котораго сталъ совсѣмъ проходить хмѣль.
— По чему я бью. По спинѣ! А зачѣмъ бью и по какой причинѣ? А затѣмъ что я слуга правды! Знаю, знаю самые вѣрные пути къ ней! Правда теперь скрыта въ твоей душѣ,а ты вотъ, такой-сякой, подѣлиться со мною не хочешь. Ну такъ я къ правдѣ дорогу и безъ тебя найду. Говори, кто тебя подучалъ?
— Что подучалъ? — спросилъ Мустафа, въ недоумѣніи.
Кто тебя подучалъ изрыгать хулу па Аллаха?Великъ Аллахъ, я и не изрыгалъ на него никакой хулы! — воскликнулъ въ недоумѣніи Мустафа.
— Кто тебя подучалъ? — повторилъ еще болѣе грознымъ голосомъ начальникъ заптіевъ.— Какіе такіе внутренніе или внѣшніе враги? Отъ кого ты этихъ бредней наслушался? Отъ проходимцевъ факировъ, бабидской ереси? Или отъ иностранцевъ матросовъ, гяуровъ изъ гяуровъ, у которыхъ нѣтъ ни Аллаха, ни совѣсти? Или твои родители были изъ евреевъ, нѣмцевъ, или какихъ другихъ неблагонадежныхъ инородцевъ?
Мустафа слушалъ и молчалъ. Онъ самъ не помнилъ, что онъ собственно кричалъ съ просонокъ. Онъ даже не понималъ, что такое съ нимъ творится. Ясно было только одно что правду то ищетъ не онъ, Мустафа, котораго бьютъ, а заптіи, которые бьютъ; и что правда то не гдѣ то на сторонѣ, а тутъ же рядомъ. Мустафа съежился въ три погибели и, не зная, что отвѣчать строгому начальнику заптіевъ, бухнулся со всего размаху передъ нимъ на колѣни, поклонился ему до земли и завопилъ не своимъ голосомъ:
— Смилуйся, пресвѣтлый господинъ, и растолкуй мнѣ темному человѣку, можно ли наказывать человѣка за куриную вину?!
На этотъ разъ совершенно не понялъ такихъ словъ, въ свою очередь, и начальникъ заптіевъ. Чтобы прояснить затуманенный разумъ Мустафы, да за одно и свой собственный вскочилъ начальникъ заптіевъ со своего сидѣнья, подбѣжалъ къ Мустафѣ и со всего размаху треснулъ его по головѣ.
— Я же тебѣ говорилъ, каналья ты этакая, что я слуга правды-истины! Да еще не простой, а казенной, государственной.