Он пишет: «Если Филиппинам удастся добиться независимости в результате героической и тяжелой войны, — филиппинский народ может быть спокоен, что ни Англия, ни Германия, ни Франция, ни Голландия не посмеют захватить территорию, которой не сумела удержать Испания», но, если это даже и случится, «филиппинский народ будет защищать с пылкостью и мужеством свободу, купленную такой большой кровью и ценой таких жертв».
«Новый человек родится из недр Филиппин, с новой энергией устремится он к прогрессу. Он направит все свои силы на укрепление своей страны. Золото будет извлечено из филиппинских недр, медь, свинец, уголь и другие минералы будут разрабатываться. Страна разовьет торговую и судоходную деятельность, к которой так склонны островные жители. Филиппинцы восстановят те свои положительные качества, которыми они обладали несколько веков назад и которые они теперь утратили».
В этих строках видно горячее чувство филиппинского патриота, убежденная вера в свой народ. Вот почему Ризаль — этот сторонник мирных реформ — делается признанным вождем всех революционных элементов Филиппин, вот почему его имя является революционным знаменем восставшего филиппинского народа.
Однако до конца своей жизни сам Ризаль не нашел в себе силы окончательно вырваться из круга своих реформистских представлений на путь активней революционной борьбы, хотя его искренняя любовь к родине и темперамент борца прорываются даже сквозь плотные покровы его собственной эволюционно-реформистской теории.
Характерны в этом отношении заключительные слова анонимной прокламации, опубликованной Риза-лем в Париже в 1889 году.
Поводом к ней послужил памфлет, распространявшийся жандармско-монашеской агентурой среди филиппинских эмигрантов в защиту испанского господства.
Революционные и антимонашеские листовки всегда публиковались без подписи и указания издательства. Их авторы, даже находившиеся в эмиграции, должны были думать об оставленных на родине родных и близких и оберегать их от мести колониальных властей. Реакционные клерикальные силы использовали эту традицию и выпустили в Гонконге анонимный памфлет, якобы принадлежащий перу филиппинского эмигранта. В этой неуклюжей фальшивке колониальный режим на Филиппинах изображался как самый лучший государственный строй, о монахах говорилось как о преданных друзьях и покровителях филиппинского народа. Как всякий типичный документ охранки, листовка призывала «соотечественников-филиппинцев» не слушаться агитаторов, добивающихся гибели страны и народа.
В ответ на него Ризаль выпустил полный сарказма манифест, где блестяще нарисовал подлинное положение филиппинского народа. Манифест кончался словами: «Когда народ растерзан на куски, когда его достоинство, честь и все свободы попраны, когда не остается никаких законных средств против тирании мучителей, когда жалобам, мольбам и стонам не внемлют, когда народу даже не позволяют кричать, когда его последняя надежда вырвана из сердца… Тогда… тогда… тогда… не остается никакого иного средства, как схватить безумной рукой с оскверненных алтарей кровавый и самоубийственный кинжал революции».
Эта листовка невольно воспринималась как призыв к революции, хотя для Ризаля кинжал ее — по-прежнему «кровав и самоубийственен».