В заботе доньи Меркадо о репутации Ризаля сказывались чувства гораздо большие, чем материнская любовь. Она прекрасно понимала значение своего сына как национального вождя, как символа объединения филиппинского народа в борьбе против иностранного угнетения. Восставая против церковного брака, она не только оберегала Ризаля от досужей клеветы, но и хотела сохранить незапятнанным его имя.
В дальнейшем упорная старуха примкнула к наиболее последовательным сторонникам полной независимости Филиппин. Она не только всей душой была с филиппинцами — борцами против испанского колониального угнетения, но не могла примириться и с установлением американского суверенитета.
Уже внутри самой семьи Ризаля мы замечаем то же характерное явление: влияние мирного эволюциониста Ризаля превратило в убежденных революционных борцов за независимость всех его близких родных, так же как и тысячи его соотечественников. И старший брат Ризаля Пасьяно, и три его сестры, и жена впоследствии активно участвовали в революционной борьбе филиппинского народа. Только самого себя Ризаль не сумел сделать бойцом.
Джозефина вернулась в Дапитан, и здесь перед несколькими свидетелями простым пожатием рук и записью был оформлен ее брак с Ризалем.
Энергичной матери вскоре удалось добиться разрешения генерал-губернатора приехать навестить своего сына. Вслед за ней приехали и две сестры Ризаля.
Дружеская поддержка жены, близость матери и любимых сестер значительно облегчили Ризалю его пребывание в ссылке. Дапитан, далекий от манильских властей и всевластных монашеских орденов, стал казаться семейству Ризаля «землей обетованной».
Хосе Ризаль решил осуществить здесь свою давнишнюю мечту — объединить всех своих родных и их семьи и поселить их на приобретенной им земле. Ему казалось, что колониальные власти, не разрешившие его родным выехать на Борнео, не будут иметь ничего против их соединения здесь, на испанской территории.
Он обратился с просьбой к генерал-губернатору. Но от Деспухола пришел резкий отрицательный ответ: государственному преступнику, своей деятельностью поставившему себя вне общества, нечего ожидать милостей правительства.
С этой мечтой пришлось расстаться. Ризаль опять окунулся в свои многочисленные научные и общественные дела, от которых отдыхал в обществе матери и жены. Он вновь уделяет много времени писанию стихов, живописи и скульптуре. К дапитанскому периоду относятся его наиболее удачные скульпурные работы. Одна из них — бюст священника Гуеррико — была много лет спустя выставлена в Америке и получила золотую медаль.
Дни ссылки текли, заполненные разнообразными занятиями и размышлениями. Ризаль, как и все крупные люди, находил среди множества дел время для обширной переписки. Из Дапитана он сносился со своими университетскими друзьями: вел оживленную переписку с Вирховым и Блюментритом, с директором дрезденского Этнографического института Мейером, со своим старым учителем окулистом Веккертом и многими другими. Он аккуратно писал своим родственникам, внимательно читал письма своих юных племянников и, отвечая, отмечал их стилистические и грамматические ошибки, стремился выработать в них ту выдержку и самообладание, которыми в избытке обладал сам. В письме к одному из племянников на далекий родной Люсан Ризаль вписал: «Учись, учись и больше думай о том, что ты учишь. Жизнь — дело очень серьезное, и удается она только тем, у кого есть ум и сердце. Жить — значит быть среди людей, а быть среди людей — значит бороться.