его мутило от злости за казавшуюся несправедливость совершённого с ним. Упустил диверсантов, это верно, — катастрофически не повезло с погодой, но зато оперативно провёл прочёску местности, организовал засады, контрольные посты, и результат ведь налицо — одного диверсанта задержали.
Вошёл Бутин. Этот принёс котелок с какой-то горячей едой, тарелку; долго возился у стола, звякнул пару раз ложкой и на цыпочках вышел, как из комнаты тяжело больного.
«Видишь, братец, дослужился»,— мысленно произнёс Дубяга.
Изредка ему хотелось кликнуть в окно бойца и послать его узнать, задержали ли второго диверсанта, Интересно, что показал на подробном допросе задержанный первым фашист»
На вторые сутки пребывания в одиночестве мысли о диверсантах уже неотвязно томили его. Опять пришёл Бутин с едой. Дубяга по-прежнему лежал мрачный, измучившийся. Бутин исподлобья хмуро глядел на любимого командира, страдая о г сочувствия к нему. Не решаясь обратиться к Дубяге, он сосредоточенно шарил по карманам, пока, наконец, тот не спросил его:
— Тебе что?
— Вот, товарищ капитан, — проговорил Бутин, извлекая из кармана гимнастёрки небольшой треугольник, — письмо пришло Хасымкули из дома.
Дубяга развернул треугольник, повертел перед глазами — письмо было написано по-туркменски, и сел, расчёсывая пальцами спутанные чёрные волосы.
— О чём ему пишут, как ты думаешь? — спросил он Бутина, возвращая ему письмо.
Держа перед собой исписанный листок, Бутин заговорил, словно читая: