— Мнѣ все это такъ чудно, сказала Анюта, — а когда я о васъ думала… О Митя, Митя, а я думала о васъ и днемъ, и утромъ. и даже ночью, когда просыпалась… вы всегда оставались въ моей памяти маленькіе, какъ въ тотъ день когда я васъ оставила, а ты вотъ какой… большой… да, да, я тебя не узнала! Давно ты здѣсь?
— Недавно, только нѣсколько дней; лишь только портной принесъ мнѣ платье, я тотчасъ къ тебѣ.
— Какъ, Митя, жилъ въ Москвѣ нѣсколько дней и не шелъ ко мнѣ! Митя, не стыдно тебѣ?
— Но, Анюта, сказалъ смущаясь Долинскій, — я не зналъ… я не могъ себѣ представить…
— Что я такъ люблю тебя, люблю васъ! Ахъ, Митя, Митя!
— Но это такъ давно, ты была дитя, въ послѣдніе годы ты писала рѣдко…
Онъ не хотѣлъ договорить, что она писала короткія и сухія письма, которыя заставили ихъ предположить, что она ихъ забыла, а она при теткахъ не могла ему объяснить отчего писала рѣдко, и потому оба они перемѣнили разговоръ.
— Разскажи мнѣ обо всѣхъ, о папочкѣ сперва.
И Митя сталъ говорить тихо; они сидѣли въ томъ же кабинетѣ, гдѣ находились всѣ тетки, но поодаль отъ нихъ, у окна. Анюта не смѣла увести Митю въ другую гостиную, а онъ конечно не могъ предложить этого. Анюта слушала новости изъ дому съ волненіемъ и очень опечалилась, когда Митя ей сказалъ, что маменька часто прихварываетъ и Маша очень за нее боится.
— Господи, воскликнула вдругъ Анюта, — хотя бы мнѣ взглянуть на нихъ одну минуточку!